слова главврача. - Но "интересная, загадочная" - пока не видно. Нет, пожалуй,
есть загадочность. Первое: совершенно неопределим возраст. Шапочка
медицинская так глубоко надвинута на лоб, большие дымчатые очки. Будто она
прячется! Второе: голос! Голос очень низкий, гулкий, будто чужой, исходящий,
откуда-то извне". Но! И это тоже загадочно: эти затемнённые стекла очков не
могли скрыть удивительно глубокого взгляда, пристального и печального.
Библейского! Как на иконах... Бросается в глаза и аристократическая стать:
спина прямая, голову держит независимо, гордо".
- Я попрошу вас прилечь на эту вот кушетку, - сухо сказала доктор.
- Одному? - легкомысленно брякнул Глеб и тут же осекся, - Извините.
Он прилег, устроился удобнее.
"Отлично говорит по-русски. Интересно", - подумал Глеб.
Даниэла сняла очки, встала и направилась к Всеволожскому.
"Какие прекрасные глаза! Но... старушечьи. А кожа на лице и руках
молодая. Холеная. И губы хоть и тонковаты, но ... наверное, мягкие ещё и
пахнут. Интересно, чем?" Глеб пошевелился, и черная кожа кушетки
отозвалась "выдохом". Пока женщина придвигала к кушетке кресло, Глеб
заметил, какие у неё красивые ноги, загорелые, гладкие. И шпильки? Зачем на
работе? При пациенте надевает?
Всеволожский считал, что ещё одна деталь фигуры женщины выдает её
46
благородство: изящная конструкция стопы, лодыжки и голени. У Даниэлы она
была, кажется, безупречна. Вновь надела очки и присела в кресло.
"Сейчас спрашивать начнет. Фу!" - подумал Глеб кисло.
- Мне нужно как-то настроиться на беседу с психоаналитиком - ехидно
сказал Глеб. - Можно отвлеченный вопрос доктору?
- Спрашивайте, - доктор удивленно смотрела на пациента.
Тот и не знал, что спросить, но вдруг понял, что картина на стене
напротив его кушетки смущает его.
- Почему на этой картине сухое одинокое дерево, ветки черные, без