Ты не представляешь, сколько раз у меня возникало желание поговорить с тобой, особенно после того, как я вернулась из Ред Бэнка. Не смейся. Я влюбилась. И я солгала тебе насчет Цецилии, потому что хотела встретить Рождество с Виктором. Да, мама, мы с ним теперь помолвлены. Конечно, неофициально. Я собиралась рассказать тебе об этом сегодня, спросить твоего совета, что-то в этом роде. Но я не ожидала увидеть тебя в таком настроении. И конечно, я не заслужила того, чтобы меня обзывали чуть ли не шлюхой только из-за того, что я провела ночь с человеком, которого я полюбила. Ведь и тебе доводилось переживать это!»
Ханна снова помедлила, чувствуя удовлетворение от того, что ей так легко удается выразить свои чувства. Словно она сбросила тяжкий груз со своих плеч. И она принялась писать дальше о том, как прошла ее встреча с Виктором.
Она очень ярко описала ту июньскую ночь, когда Виктор совершил побег. Как Сэм добился разрешения, и она смогла выйти с отрядом пограничников, как появилась подводная лодка и как сверкающие пули пронеслись в воздухе.
«Он вышел из моря, как мифический бог. И мое сердце замерло. Он был так сложен: стройный, высокий – выше всех. И обнаженный. Мама, ведь до той самой минуты я никогда не видела раздетого мужчину. Я вообще не видела ни одного раздетого человека».
Как хорошо, что она догадалась написать обо всем. Ясно, что никогда бы ей не удалось рассказать такое Рейчел. Как у нее дрожали руки, когда она протянула ему сигарету и как он прикуривал. Тогда Ханне казалось, что она умрет, если он нечаянно коснется ее. Как его быстрый внимательный взгляд словно бы задел ее душу. Каким образом он оказался среди моряков-подводников? А почему он нырнул прямо в океан? Естественно, там, на берегу, она не имела возможности спросить его об этом. Офицер береговой охраны отодвинул ее в сторону, солдаты накинули на пленника одеяло. «Ни слова о случившемся. Ни единому человеку, – приказал ей сержант. – Иначе мне придется расстаться с офицерскими нашивками. Может быть, стоит на какое-то время изолировать вас? Вы понимаете меня?»
Весь отряд был наэлектризован. Все были возбуждены. Но только не Виктор. Он шел такой же спокойный, как идет король или принц среди своих верноподданных. Он обращался с теми, кто взял его в плен, так, словно это была его свита. Когда его должны были вести дальше, куда уже Ханне хода не было, он швырнул окурок в сторону и сказал ей: «Мне нужны будут сигареты. «Кэмел». Мыло для бритья. Вы позаботитесь об этом?»
Конечно же, она позаботилась обо всем. Лейтенант Майер, разумеется, не говорил ей, где находится пленник, но зато позволил ей пересылать все необходимое для него, пока военная разведка расследовала дело. По словам Виктора, его семья принадлежала уже много поколений к богатым землевладельцам. Они были не менее известны, чем семейство Ротшильдов. Начинали они с того, что ссужали деньги в долг, занимались ростовщичеством. Но в отличие от Ротшильдов его семейство начало смешиваться с не иудеями, и эти браки зашли так далеко, что к фамилии Стенбергов они вскоре получили аристократическую приставку «фон». И во времена третьего рейха они причисляли себя к немцам, а не к евреям.
Виктору удалось спроектировать такую подводную лодку, которая по своим параметрам должна была во многом превосходить американские подводные лодки. Фюрер лично наградил его, и все шло самым замечательным образом до тех пор, пока некоторые его коллеги, начавшие завидовать ему, не задумали дискредитировать его. Один из них порылся в родословной Стенбергов и обнаружил их еврейские корни. Он решил приберечь эти сведения до того момента, пока подводная лодка не войдет в американские воды, чтобы обвинить Виктора в попытке передать ее американцам.
И вот в ту самую ночь, когда Ханна шла вдоль берега с патрульными, Виктору выдвинули обвинение, нацепили ему на шею шестиконечную звезду. На субмарине не было мачты. И они придумали раздеть его донага, как это обычно делали с пленниками в концлагерях. Когда Виктор услышал приказ открыть люк, ему удалось вырваться и выскочить первым.
К тому моменту, когда расследование подходило к концу, Виктора, вместо того, чтобы направить в лагерь для военнопленных немцев, перевели на остров Говернера. В октябре лейтенант Майер дал Ханне разрешение посещать пленника каждую неделю в присутствии дежурного офицера.
Виктор оказался самым блистательным молодым человеком, которого она когда-либо видела. Образованный, знающий, начитанный. Он говорил на пяти языках. Он знал все на свете. И они вели очень долгие и серьезные беседы о жизни. А затем…
Сможет ли Ханна когда-нибудь рассказать матери о том, что произошло в эту ночь? Шелковая сорочка Рейчел скользнула по телу, она ласкала ее бедра, живот, грудь… Соски Ханны набухли. И лоно ее запылало неведомым дотоле огнем. Груди затвердели. Голова сама собой закидывалась назад. Только сейчас она поняла значение слова «чувственный». Теперь Ханна осмелела и продолжила письмо:
«Мне хочется, чтобы ты узнала о том, что случилось этой ночью. Лейтенант Майер дал мне специальный пропуск, чтобы я могла пройти к Виктору. Хотя, в общем, в этом не было необходимости. Все охранники уже знали меня. Я всегда приносила им кое-что в подарок. Когда я спросила, можем ли мы остаться с Виктором наедине и встретить вместе Рождество, они посмеялись и заперли нас на ключ.
И мы остались наедине. Дверь закрыта. И знаешь, я не могла двинуться с места. Твоя всегда разумная дочь стояла как статуя. Я не знала, что делать, и не знала, что будет делать он. Что, если он накинется на меня и начнет срывать с меня одежду, повалит на кровать! На какой-то миг я пришла в ужас. Мне хотелось убежать. Я думала, что он будет смеяться надо мной, но он не рассмеялся».
Ханна закрыла глаза и позволила картинам случившегося пройти в памяти. Во все предыдущие ее визиты она и Виктор сидели за столом друг против друга под наблюдением дежурного. Они не могли даже коснуться кончиков пальцев. «Давай не будем торопиться», – сказал он. Они включили музыку. Ханна расстелила скатерть и выложила все, что взяла к ужину. Бутылку «Лейбромильха» она принесла, потому что это было немецкое вино, которое ему нравилось. Они поставили бутылку под кран с холодной водой. Оркестр по радио заиграл «Много лет назад и навсегда». Виктор галантно поклонился ей и протянул руку, приглашая танцевать. Она слышала о том, что женщина способна растаять от одного прикосновения мужчины, но всегда считала, что это сильное преувеличение. Но сегодня – всегда неуклюжая, вечно боящаяся наступить партнеру на ногу, она вдруг почувствовала, что ее тело так легко движется в такт музыке, что она предугадывает любой поворот и изменение направления, словно танцевала всю свою жизнь.
Ханна снова погрузилась в состояние эротического экстаза, ощущая его прикосновения, звуки голоса, его дыхание, как вдруг все это грубо прервал стук в дверь. Часы на ночном столике показывали десять часов утра. Она заснула, так и не дописав письмо, которое скользнуло с ее колен.
– Ханна?! – В голосе Рейчел слышалась тревога.
Что-то случилось. Рейчел никогда не стучала в дверь. Она распахивала дверь, считая, что имеет право нарушать уединение дочери в любую минуту.
– Можно войти?
– Конечно!
Лицо Рейчел распухло от слез. Нос покраснел.
– Ханна! Что мне делать?
Только одно могло довести ее до отчаяния.
– Сэм! Что с ним? – воскликнула Ханна с испугом, а про себя взмолилась: «Господи, только бы он был жив!»
– Он сейчас звонил мне. Он отбывает в Париж. Сегодня. Это ведь так опасно. Его могут убить.
– Но Париж уже освободили. Немцы сдали его. Все будет хорошо. Ты же знаешь, как ему хочется отправиться в Европу.
– Знаю, знаю. Он спросил, довольна ли ты тем, как встретила Рождество. Я ответила, что да. Ханна, дорогая! Я так сожалею о том, что наговорила тебе. Пожалуйста, прости меня. Ты знаешь, я совершенно потеряла голову. Маркус потребовал от меня решительного ответа.
– Вот как. Значит, мы должны переехать в новый дом на Ривер-сайд?
– Да, конечно, мы переедем. Маркус всегда держит свое слово… – Рейчел помедлила, выбирая слово. – Я так рада, что теперь мы можем говорить с тобой как женщина с женщиной. Понимаешь, он уже давно просил, чтобы я вышла за него замуж. Но сейчас он решительно потребовал от меня согласия. Он хочет иметь семью. Хочет, чтобы у него была жена…
– …и дети!