– Ах, какие мы смелые! Ты думаешь, этот человек уважает тебя? Ты думаешь, на такой испорченной девчонке кто-нибудь захочет жениться?
Ханна понимала, что сейчас не имеет смысла рассказывать матери о том, что они с Виктором решили пожениться, как только закончится война. Ханна уже узнала, что если бы Виктор был просто немецким военнопленным, то его бы выпроводили в Германию, но поскольку он был евреем, то ему предоставят убежище, и он сможет остаться в Америке. Тем более, если найдется кто-нибудь, кто сможет стать его поручителем. Из-за строгостей цензуры военного времени Ханна пока не могла написать о том, что произошло на подводной лодке. Но в ближайшем будущем она, конечно, опишет то, чему стала свидетелем.
Точно так же не имело смысла напоминать матери, что Маркус Салинко все-таки сделал ей предложение, несмотря на то, что Рейчел не была девственницей. Еще одно подтверждение правила Рейчел: поступай так, как я говорю, а не так, как я поступаю сама. Все последнее время она и Маркус проводили вместе. Он брал Рейчел с собой на дружеские вечеринки, учил ее, как надо вести дела. Он уверял ее, что после окончания войны начнется широкое строительство новых больших домов и деловых центров.
Подарки, которые Маркус сделал им всем к Рождеству, были необыкновенно щедрыми. Ханне он подарил меховое пальто. Сэму зажигалку. А Рейчел? Рейчел он подарил цветы, икру, шампанское и небольшую бархатную коробочку, в которой лежал золотой ключ с выгравированными на нем буквами Р-1, что означало Ривер-сайд. Маркус сделал сюрприз Рейчел: он купил особняк на Риверсайдской дороге, в котором они должны были теперь зажить вместе.
– Ну! – требовательным тоном повторила Рейчел.
– Что?
– Это все, что ты собираешься сказать мне?
– Я устала.
– Представляю себе. Но учти, если выяснится, что ты забеременела, то не беги плакаться ко мне.
– В котором часу придет Сэм? – Ханна чувствовала некоторые угрызения совести. Сэм остался дежурить в рождественскую ночь, чтобы женатый офицер имел возможность провести праздник в семье. Для него праздник не был праздником, поскольку Кэтлин находилась в Сан-Франциско. Рейчел еще не имела представления о том, что Кэтлин и Сэм обручились. Та самая девушка, которую Рейчел с завидным упорством продолжала называть «ирландской девчонкой», должна была после окончания войны стать его женой. Рейчел ничего не знала и о том, что Сэм вызвался отправиться добровольцем в действующую армию – в Европу. Группа американских новобранцев должна была выехать в Париж. Они хотели принять участие в войне, хотя бы в самом ее конце.
Ханна пообещала брату быть дома в тот момент, когда он сообщит новость матери. Они вели себя как заговорщики и во всем доверяли друг другу. Он знал про Виктора. Она все знала о Кэтлин. Рейчел будет вне себя, когда узнает, что он собирается отплыть в Европу. Ханна тоже беспокоилась за брата, но старалась не показывать ему своих чувств. В конце концов, даже в мирное время любого человека подстерегают тысячи неожиданностей. Вон сколько людей сбило троллейбусом на Бродвее в то время, как другие возвращались домой с войны живыми и здоровыми.
– Спокойной ночи, мама. Я знаю, что делаю. И дай мне, пожалуйста, знать, когда придет Сэм.
Она слышала голос матери все время, пока поднималась из прихожей в свою комнату.
– Постарайся выспаться хоть немного. Ты выглядишь ужасно. Я не хочу, чтобы мой сын видел тебя в таком виде, словно ты черт знает где шлялась.
«Мой сын» – как всегда. Она никогда в жизни не сказала «твой брат»! Ханна вспомнила, как она писала работу по литературе по книге «Сын и любовь». На первых же страницах романа она почувствовала некое совпадение в отношениях к сыну героини книги – матери Пола Морелла – и Рейчел. Конечно, это только на первый взгляд. Потому что Пол Морелл оказался не в состоянии полюбить ни Мириам, ни Клару, никакую другую женщину, кроме своей матери. А Сэм полон совершенно бескорыстной любви к Кэтлин. Да, это скорее касается Рейчел, а не Сэма.
Она задумалась о том, бывали ли случаи такой глубочайшей привязанности между матерью и дочерью. И так получилось, что ей не удалось вспомнить подобного сюжета ни в литературе, ни в кино, исключая, быть может, фильм «Стелла Даллас», где Барбара Стэнвик жертвует всем ради счастья своей дочери. Но Ханна смотрела этот фильм без всякого волнения, в то время как Цецилия Гринберг с трудом сдерживала рыдания и чуть не подавилась жевательной резинкой.
Ханна даже не могла бы точно объяснить, почему ей показалось, что в героине фильма – Стелле– больше пафоса, чем истинного благородства. Совершенно непонятно, например, почему она оставила и мужа и дочь, в общем-то, даже не поговорив с ними, не получив какого-то определенного ответа. И уж тем более Ханне было непонятно, зачем ей надо было вместо того, чтобы поселиться где-нибудь в Рио, мокнуть под дождем и доводить себя до болезни, в тот момент, когда ее эгоистка-дочь праздновала свадьбу.
Войдя к себе, Ханна стянула одежду и нагишом нырнула в постель. Крахмальные простыни холодили тело. Эта, уже можно сказать, прошедшая ночь стала поворотной в ее судьбе. Полностью отдав себя Виктору, она стала женщиной. Если это делает ее шлюхой – что ж, так тому и быть. Может быть, где-нибудь в мире и существуют матери, способные выслушать признания дочери о том, что случилось в ее первую ночь любви. Может быть, есть и такие, которые способны ответить на те вопросы, которые терзают молодую женщину, которые способны поделиться и своими ощущениями.
Ах, если бы только она могла хоть что-нибудь объяснить Рейчел. Быть может, если она наденет ночную сорочку матери, она придумает, что надо сделать, чтобы посидеть с ней наедине и поговорить о любви как женщина с женщиной.
Может быть, лучше всего написать ей письмо? Не на машинке. А от руки, чернилами. Искреннее, полное признаний – в традициях английской литературы, как у Честерфилда к Мэри Вортли Монтегю или как у Вирджинии Вульф. Подоткнув подушки под спину и уложив одну из них на колени, Ханна раскрыла блокнот, вынула авторучку, подаренную отцом, и начала:
«Дорогая мамочка»… Нет, это звучит как-то по-детски.
Ханна помедлила немного и вывела:
«Дорогая мама…»
А как же быть с датой? Ведь это очень важно. «1 января 1945 года…» Следует ли прибавать к этому – «день, когда я потеряла невинность»? Ведь это произошло уже после полуночи. Нет, пожалуй, не стоит. Ханна оторвала лист от блокнота и начала снова:
«Первый день Нового – 1945 – года.
Дорогая мама,
Поскольку нам никак не удается поговорить, чтобы при этом не поссориться, я решила, что будет лучше, если я напишу тебе письмо. В нашей семье – я единственный пишущий человек. И тебе придется принять это утверждение, хотя ты ничего не прочла из того, что я написала, даже мою статью об Армии жен, которую «Нью-Йорк таймс» перепечатала из газеты, которая издавалась в Ред Бэнке.
И еще мне очень хочется сказать, что я надела твою шелковую ночную сорочку с фламинго – ту самую, которую мой отец подарил тебе в день моего рождения и которую ты отдала Кэтлин, чтобы она порвала ее на тряпки. И все это время я берегла ее. Не смейся. Я не решалась надеть ее. Даже не смела примерить, до самой последней минуты. Когда я достала ее, на меня пахнуло твоими любимыми духами – «Шалимар». Это значит, что ты – хоть разок, но все-таки надевала ее.
И теперь шелковая ткань касается моей кожи точно так же, как когда-то она касалась твоей. И этот запах – он принадлежит тебе. Когда я надеваю что-нибудь из того, что носила ты, это делает меня всегда чуть-чуть ближе к тебе.
Мне казалось, что после выпускного вечера многое изменится. Но оказалось, что я ошиблась.