— Вплоть до Центрального Комитета! — и пронесся мимо нас — меня даже ветром обдало.
Когда мы вышли на улицу, Вика стала говорить, что мы зря ушли и что надо было сходить к главному редактору. Она так говорила, будто она одна все понимает, а мы — вообще ноль без палочки. Я даже разозлился. И тогда я сразу придумал. Я, когда злюсь, очень быстро думаю. Я говорю:
— Данилова, Владимир Иванович станки делает?
— При чем тут Владимир Иванович?
— Вот и я говорю — ни при чем. Только мы у него помощи просили.
— Ну и что же?
— А ничего. И у Игоря Владимировича просили. Может быть, он станки делает? Ты мне лучше ответь на одни вопрос: у тебя своя голова есть?
— Не умничай, Шмель.
Я говорю:
— А ты не умничаешь?
— И не думаю даже.
Тогда я говорю:
— Это потому, что тебе умничать нечем. У тебя своей головы нет. А у меня есть — вот я и умничаю. Зато я и придумал чего-то.
Борька меня просит:
— Костя, ты покороче не можешь?
— Нет, не могу. Я когда много молчу, у меня голова болит. Ты лучше скажи: станки откуда привезли?
— Ну, с завода.
— Вот и надо на завод идти, а не в редакцию.
— Нас туда не пустят.
— А может, и пустят. Только надо всем идти. Может, этот толстый, если все придут, испугается.
Про директора
Весь день на уроках я думал о толстом директоре. Я даже разговаривал с ним мысленно. Я сказал ему:
«Дайте, пожалуйста, другие станки».
А он будто бы ответил:
«Не дам».
«Вам что, жалко?»
«Не твоего ума дело».
Это мне Зинаида всегда говорит: «Не твоего ума дело». Только говорит она так, когда ответить не может. Я ее спрашиваю:
— Зина, почему ты маме сказала, что в библиотеку идешь, а у самой билеты в кино?
— Не твоего ума дело.