Эдельвейсы — не только цветы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Я больше французские книжки люблю. Там про чувства в натуральном виде все описывается.

— А я думала Богдановича, — продолжала Наталка. — Земляк ведь, тоже курский.

— Я только родилась в Курске, — словно оправдываясь, сказала Виолетта. И, увлекая Наталку к окну, стала рассказывать: — Я жила в Киеве, в Москве. Перед самой войной, правда, когда с Артуром разошлась, переехала в Ленинград. Замечательно устроилась. Три комнаты, на стенах ковры… В зале вот такой трельяж, — она развела руками. — У дяди жила. Там и с летчиком познакомилась. Ух какой парень!.. Он меня больше чем жену любил.

Потом Наталка услышала, как этот летчик вывез Виолетту из осажденного Ленинграда, как она попала в Краснодар… Женщине, видимо, хотелось поговорить, пооткровенничать, и она обрадовалась новенькой, которая так покорно ее слушала.

В Краснодаре Виолетта сошлась с Витольдом. Он «сидел на броне», у него дача, сестра на продуктовой базе. Жила, как у Христа за пазухой. Но пришли немцы и вот… В первый же день оккупации Витольд исчез, а она оказалась в машине немецкого офицера, который довез ее до самой станицы Зеленчукской.

— Это близко от моего дома, — сказала Наталка.

— Дальше машина не пошла, — не обращая внимания на слова девушки, продолжала Виолетта. — Офицера убили. А меня вот сюда… Столько упреков, нареканий: ты, говорят, с ним жила! Это с офицером-то! Господи, как же я могла с ним жить в машине? Я — культурная женщина и не позволю…

— Хи-хи-хи! — едко рассмеялась солдатка. — Анекдот и только. Это ж баба хлопца встретила и говорит: хлопец, я тебя боюсь. Это почему же боишься? Ты меня целовать будешь. Вот дура, у тебя ж ребенок на руках!.. Так я его положу… Хи-хи-хи! — и, хотя ее никто не слушал, солдатка продолжала что-то говорить и хихикать.

— Ох, дила наши тяжкие, — заохала украинка и опять стала рассказывать про моряка, «який був чистым турком с корабля» и что-то выпытывал у нее, а что именно, она не помнит.

Начинало темнеть. Появился дежурный:

— Гражданка Нечитайло, на выход!

Наталка встрепенулась. Ей уже успели рассказать о допросах. О чем же еще будут спрашивать ее? Вдруг вспомнила о Зубове. Его, наверное, поймали и собираются судить. Только вряд ли. Такого, как Зубов, не скоро поймаешь… Ее вызывают, конечно, насчет паспорта. А что она может сказать еще?

— Не бойся, ты ведь хорошенькая, — зевнула Виолетта и, прильнув к ее уху, зашептала, улыбаясь.

Наталка резко оттолкнула ее и решительно направилась к выходу.

Город лежал безмолвный, дымящийся, он как будто выжидал, не вернутся ли стервятники, которые только что жгли, крошили его бомбами. Но вот со двора выскочили мальчишки, громко перекликаясь, побежали по улице. Женщина наклеила в витрину газету «Правда». Донцов остановился, припал к сводке Совинформбюро.

Не веря своим глазам, перечитал снова: тридцать раз!.. Горько было сознавать, что немцы в Сталинграде, что там идут уличные бои.

После сводки читать ничего не хотелось: мелким, незначительным казалось все остальное. Степан повернулся и пошел дальше в поисках госпиталя. Шагал и не мог избавиться от назойливых мыслей. Они то уводили в Сталинград, где он никогда не был, то возвращали в Орлиные скалы. А то вдруг воскрешали в памяти образ Наталки. Где она теперь? Куда увели?.. Представлял ее — гордую и вместе с тем напуганную, одинокую… У девушки никаких документов — это очень плохо!.. Нет, он попытается найти ее и как-то помочь. Сегодня же пойдет к коменданту. Да, конечно…

Не мог не вспомнить Донцов и разговора с Головеней. Тяжело раненный, лежа в носилках, тот просил позаботиться о Наташе. Степан заверил командира, что сделает все возможное. И вот привел в Сухуми…

И снова вставали в памяти минуты расставания с Головеней. Он был в полном сознании, но настолько слаб, что невольно думалось: «А выживет ли?»

Вспомнил Донцов и Крупенкова. Вот ведь как получается. Пока дружил с Зубовым, был безразличным, замкнутым, казалось, все его интересы там, где полнее котелок с кашей. Зубов, понятно, влиял на него. Но Зубов же своим побегом и открыл глаза Крупенкову, тот многое понял сразу.

Вот наконец и госпиталь. Молоденькая медсестра повела Степана к хирургу. Осмотрев рану, врач нахмурился. Загноение. Он начал отчитывать солдата — почему поздно явился. Но, узнав, что раненый только что прибыл с гор, извинился, свел все на шутку и сам взялся за обработку раны.

— Надо бы понаблюдать, — сказал врач, — да вот положить тебя некуда; не то что палаты — коридор полон. Да и, кажется, ничего опасного. Будете приходить или в медсанбате долечиваться. Часть далеко отсюда?

Донцов объяснил, что его часть разбита и он пока никуда не определился.

— В таком случае к коменданту, — заявил врач. — Непременно к коменданту!.. А на перевязку в субботу. Ничего, должно обойтись.

Комендатура, как сказал врач, находилась на горе Баграта. Чтобы попасть туда, надо пройти три-четыре улицы, а они вон какие — изогнутые, длинные!

У моста через овраг Донцов заметил знакомого старшину, того самого, что хотел его задержать. Объясняться снова не хотелось, и Степан свернул на тихую боковую улочку, она вывела на отлогий берег. Море теперь лежало у его ног — огромное, живое. Оно дышало, вздымая могучую грудь, наваливалось на прибрежный песок, лизало камни.

Вслушиваясь в шум моря, Донцов невольно вспоминал Вано Пруидзе. Детство друга прошло здесь, в Сухуми. Степан живо представил мальчишку-крепыша, лодку, на которой его унесло далеко в море. Утонул бы мальчишка — благо рыбаки заметили.

Прошли годы. Вырос мальчишка, стал солдатом. Встретились они в Орле. Оттуда вместе попали на фронт. Вместе обливались кровавым потом, отступая по Украине, Прикубанью… Несли в горы раненого командира. Стояли насмерть в Орлиных скалах…

Степан смотрел на море и видел не волны, а скалы. Видел Вано, бегущего по гребню с гранатой в руках… Потом, когда бой затих, среди живых его не оказалось. Не нашли и среди мертвых. И тогда кто-то впервые произнес слово — пропасть. Да, слишком глубока была пропасть, из нее не смог выбраться даже Вано Пруидзе!..

Он жил на этой улице. Донцов решил повидаться с матерью друга, которая давно ничего не знала о судьбе сына. Решил рассказать ей все, хотя и боялся, что она может упасть от его страшных слов, рыдать и звать своего мальчика, которого давно нет на этом свете, как нет старшего, сгоревшего в огне войны под Ленинградом. «Так или иначе, я должен сказать ей правду», — настраивал себя Степан.