— Но как вы нашли меня?
Я кладу на стол кусок смятого железа, с которого сцарапана краска, голубого железа, ставшего мягким из-за того, что я все время вертел его в руках. Рассказываю ему об аварии.
Он вспомнил о ней, улыбнулся:
— Чуть не убил меня этот сумасшедший старик.
Обернувшись, я вдруг с удивлением замечаю за оградой тех трех мальчишек из религиозного района, они выглядывают из кустов, машут руками, кричат что-то, бросают камешки в окно. Я быстро встаю, иду к двери, нахожу швейцара, даю ему пятьдесят лир и жалуюсь на маленьких настырных преследователей. Потом звоню домой. Шесть утра. Звонок не успел еще зазвенеть, а Ася уже сняла трубку. Я сообщаю ей основное, она решает приехать немедленно. Я возвращаюсь в комнатку. Он сидит и жует булочку, которую я не доел. Я заказываю еще один завтрак.
За оградой швейцар поймал одного из мальчишек, отобрал у него шапку, воюет с ним.
Он выпивает кофе, съедает два яйца всмятку.
— А я думал, что вы уже и думать обо мне забыли…
Вдруг до меня дошло, что еще больше, чем я хочу удержать его, он держится за меня, боится, что я оставлю его, верну обратно. Я выскакиваю ненадолго, заказываю комнату, снова сорю деньгами направо и налево, неизвестно зачем, даю официантам и швейцару. Возвращаюсь в комнатку за ним. Он уже прикончил все, словно невесть сколько постился, вылизал масло, блюдце из-под варенья, в его бороде застряли остатки желтка. Я увожу его, мы идем по вестибюлю, где полно американских туристов, на нас смотрят с любопытством, провожают улыбками. Метрдотель впускает нас в комнату на первом этаже. Он устраивается в одном из кресел, с удовольствием откидывается.
— Снова я удираю, как тогда, в пустыне… А за окном потрясающий вид Старого города.
Мебель обита сиреневым материалом приятного оттенка, занавески тоже лиловые, ковер — фиолетовый. Он снимает пиджак, сбрасывает ботинки, расхаживает в носках, заходит в ванную, моет руки, вытирает их душистыми бумажными салфетками, включает радио, музыка словно окутывает нас.
— Какая чудесная комната.
Я спрашиваю его, не принести ли его вещи, оставшиеся в ешиве, он пожимает в ответ плечами:
— Нет там ничего ценного.
— А машина…
Ах! Он почти забыл о ней. Протягивает мне ключи. Ему лучше не идти туда, тяжело будет увидеть их разочарование и огорчение.
Он снимает рубашку, берет в руки журнал, перелистывает его, рассматривает картинки.
Я закрываю его на ключ, быстро спускаюсь и возвращаюсь в религиозный квартал, сначала немного заблудился, но в конце концов добрался до двора ешивы.
— Господин, куда вы увели его?
Но я не отвечаю им, сажусь в машину и начинаю заводить ее. Аккумулятор уже здорово сел, мотор кашляет.
Дети быстро позвали несколько молодых парней, которые сразу же окружили машину.
— Куда, господин? Куда вы хотите увести машину?
Наконец-то мне удалось завести мотор. Я был, наверно, немного встревожен, ничего не ответил им, но мое молчание лишь усилило их агрессивность. Они ухватились за машину и не давали ей сдвинуться с места. Я думал, что они обессилели от поста, но пост только прибавил им бодрости. Машина не двигалась с места, сколько я ни жал на газ.
Старик подошел к нам, стал выяснять, что происходит. Они растолковывают ему на идише.
— Где он? — спросил он меня.
— Он человек свободный… — ответил я, — не обязан ни перед кем отчитываться.
Старик улыбается.
— Что это такое — свободный человек? Пошел бы он… Я не отвечаю.
Тем временем трое аврехов залезли в машину и уселись на заднем сиденье. Вокруг нас собирается народ.
Я выключаю мотор, выхожу из машины, к черту машину, зачем мне все эти заботы, кладу ключи в карман, пусть разберут ее на части…