Панна Иоанна обернулась к нему, всмотрелась в его лицо искренними, чистыми глазами и умолкла.
Они долго шли молча.
По ту сторону луга, на краю плоскогорья, были разбросаны избы. Это была деревня, куда направлялся Юдым. Дорожка, узкая в низине, вывела их на широкий, огороженный жердями и изрытый бесчисленными колеями проселок. Панна Иоанна прошла этой широкой дорогой несколько десятков шагов. Вдруг она остановилась и сказала:
– Вы в деревню?
– Да, к больным.
– Туда я не пойду.
– Почему?
– Нет, не пойду.
– Вы вернетесь домой? – спросил он, и в его глазах и в голосе была боль.
– Да, пора. Впрочем… Вы там долго пробудете?
– Не очень, каких-нибудь полчаса.
– Вот как… Я подожду здесь. Или лучше…
– Панна Иоанна!..
– Или лучше там, на склоне того холма.
– Ах, как это хорошо! Это чудесная, чудесная мысль!
Он быстро пошел своей дорогой. Он бы охотно побежал, охотно пренебрег бы больными вообще. Его удерживал лишь предрассудок: она там ждет его, и если он не выполнит… Эта уверенность доставляла ему безграничное наслаждение. Он чувствовал, что это – сближение, почти свидание, как бы условленное время совместной радости. И вместе с тем он суеверно радовался, что счастье пришло само, что он его не добивался, не выпрашивал.
Он хотел разделаться с больными как можно скорей, но, как назло, перед каждой избой, в которую он входил, собирались бабы с детьми, мужики с пораненными пальцами… Ему приходилось осматривать и перевязывать их, и уже почти смеркалось, когда он, наконец, выбежал из деревни и горящими глазами стал искать панну Иоанну. Были мгновения, когда он терял власть над собой.
– Ушла… – шептал он, как ребенок, глотая слезы.
Увидел он ее лишь тогда, когда поближе подошел к холму. Она сидела на земле между огромными кустами можжевельника.
– Пойдемте не этой дорогой, не лугом, потому что туман уже стелется и сыро… – говорил он, идя к ней.
– А как же?
– Можно пройти верхом, прямо, полями, а оттуда по опушке лазинского леса.
– Ну хорошо, только нам надо торопиться, потому что уже темнеет.
Они поднялись на край обрыва и очутились в поле, окруженном с трех сторон лесом. С двух сторон это был лиственный лес, с третьей – сосновый бор. Солнце падало на молчаливую стену деревьев, золотя неподвижные верхушки грабов и берез такими яркими красками, что глаз улавливал точные очертания далеких-далеких листьев. За яром, из которого они вышли, в бесконечной дали, у края полей, где волнами переливались хлеба, заходило солнце. Его косые лучи лежали на светлых дорогах, на зеркале вод, в другое время незаметных, на бесцветных стенах и крышах деревенских домишек. Фигуры Юдыма и панны Иоаси отбрасывали две тени, и они, словно два огромных призрака их существований, шли перед ними, сближались, соединялись и вновь отдалялись друг от друга. Но золотисто-пурпурное сияние недолго озаряло все вокруг. Солнечный круг закатился за горизонт и исчез. И тогда далекий лиственный лес угас. Стал удаляться, уходить…
Юдым всматривался в эту местность с каким-то странным ощущением. Он бывал уже здесь. Это правда. Но ему казалось, что и подобное чувство он уже пережил на этом же самом месте когда-то давным-давно…
Это было место, к которому он шел всю свою долгую скитальческую жизнь.
«Почему это так? – грезил он, всматриваясь в эту странную поляну. – Почему же это так?»
И вот на минуту, на мгновение ока в его сознании промелькнуло что-то вроде ответа, словно звук слова, которое ветер принес издали, но, едва оно коснулось слуха, унес и развеял.
Часть этого поля, словно забытого и заброшенного людьми, была засеяна. Рядом с дорогой тянулась забороненная полоса – необычное зрелище в это время года. Земля была еще теплая, рыхлая, мягкая. Она не сковывала ног, как песок на взлобке, но согревала их своей нежной глубиной. Ноги панны Иоанны, обутые в туфли, утопали в пашне. Оба они прекрасно это знали, но не обращали внимания.
Земля выплеснула из глубины свою серую окраску и стала поглощать сверкавшие до того яркие цвета леса. Кругом расстилался, захватывая и близь и даль, теплый, благоуханный сумрак.