Юрек заколебался. Фронт… Как выглядит этот фронт, который по-прежнему грохочет по ночам, вселяя в них надежду? Воображение рисовало различные картины. Иногда он казался линией сплошного огня и дыма, другой раз — длинной извилистой лентой траншей, изрытых снарядами и обнесенных рядами колючей проволоки, в третий раз — уходящими вдаль на многие километры цепями стреляющих друг в друга солдат. Однако всегда это была страшная зона смерти, ад, растянувшийся изогнутой линией по земле. Как прорваться через эту линию? Возможно ли это вообще? «Кто-то из нас должен дойти», — вспомнились ему слова Здзиха. Дойти — это не значит дождаться. Именно дойти.
— Не знаю, — ответил он Василю.
Он должен был посоветоваться еще с другими. Мнения разделились. «Поступлю так, как Горец», — в конце концов решил он. Своего прежнего командира он встретил перед совещанием у командования. Его обычно румяное лицо осунулось, над ввалившимися щеками еще больше выделялся орлиный нос.
— У меня к вам вопрос, командир.
— Говори…
— Посоветуйте: идти мне или остаться.
— Это твое дело.
— А переходить линию фронта страшно?
— Страшно…
— Танки?
— Танки.
— И артиллерия?
— И артиллерия.
— И самолеты?
— Как на фронте.
Юрек закусил губу. Он еще не мог решить.
— А русские знают, что мы должны перейти линию фронта?
— Шифровальщик сообщил.
— Командир, а вы?
— Что я! Я-то пройду!
— Вы уверены?
— Надо верить. Когда веришь в жизнь, труднее поверить в смерть.
Раньше Юрек тоже не верил в смерть. Но Здзих, Богусь, другие… В свои семнадцать лет он больше встречался со смертью, чем видел жизнь. Люди умирали по-разному. Со стоном на устах или молча; с ненавистью, застывшей на лице, или с кроткой покорностью; судорожно сжимая рукой оружие или отчаянно хватаясь растопыренными пальцами за землю, словно за жизнь. Одни умирали, широко открыв глаза, в которых можно было прочитать все: удивление, грусть, отчаяние; другие — крепко сомкнув веки, как будто бы раз и навсегда хотели порвать с миром, который был по отношению к ним недоброжелательным. Но никто не хотел умирать. Особенно теперь, когда оставался всего лишь шаг до освобождения.
— Я пойду с вами, командир, — сказал он Горцу.
— Я так и думал.
Лучшее оружие отдали тем, кто собирался переходить линию фронта. Каждый мог выбрать, что хотел. Эта щедрость радовала и одновременно огорчала. Радовала, так как каждый мог наконец подобрать себе такое оружие, о котором давно мечтал. Огорчала, поскольку это напоминало раздел имущества в семье.
Подходила к концу партизанская жизнь, начиналась новая, неизвестная.
Юрек выбрал себе новый автомат, взял несколько дисков, сунул их в вещевой мешок. Вспомнил свою первую, полученную в отряде винтовку с трухлявым прикладом, с которой ему не советовали появляться на глаза людям. Теперь она показалась ему особенно дорогой.
С новым автоматом явился к Горцу. Тот осмотрел его с ног до головы и одобрительно кивнул.
Готовились к походу и другие. Безымянный не мог скрыть своего огорчения: перелистал все довоенные уставы и нигде не нашел ни слова о действиях при прорыве через линию фронта.