Голос тети Вирджинии грустен, и я знаю: ей хочется начинать с самого начала ничуть не больше, чем мне.
Но у нас нет выбора. Надо же с чего-то начинать. В конце концов, ничего нельзя закончить, не начав.
— Да. Давай.
Она смотрит на меня с молчаливым ожиданием. Выходит, мне предстоит поделиться своими тайнами первой. А что еще мне остается? Пророчество и мое место в нем окутаны пеленой неизвестности. Без помощи я никуда не продвинусь.
И вот я рассказываю тете Вирджинии все, что знаю — то есть что, как мне кажется, знаю. Воспроизвожу наш разговор с Соней, мою интерпретацию книги. И когда я смолкаю, слово берет тетя.
— Мисс Сорренсен совершенно права. Пророчество продолжало действовать все эти годы, все время, на протяжении многих жизней, многих поколений. Мы лишь очередное звено в цепи.
— Я думала… — Горло у меня сжимается от этих слов, приходится откашляться, чтобы продолжать дальше. — Я думала, что это я Хранительница, а Элис — Врата.
Тетя Вирджиния смотрит в сторону, в огонь.
— Да, — бормочет она. — Я понимаю, почему ты так думала.
Она так легко и просто реагирует на мое признание, что на грудь мне словно ложится тяжелый камень. Я едва могу дышать.
— Так значит, это правда. — Вот мне принять эту правду совсем не легко, хоть я дошла до нее сама.
Тетя Вирджиния кивает — почти незаметно, как будто тем самым может сделать горькую правду менее правдивой, менее горькой и болезненной.
Я сама поражена тем, какой гнев заливает меня от тетиного признания. Он заставляет меня вскочить на ноги, заставляет метаться по комнате из страха, что я потеряю рассудок, если останусь сидеть смирно.
— Но почему? Почему это должна быть я?
Тетя вздыхает, и в этом тихом вздохе заключен целый мир скорби.
— Потому что ты старше, Лия. Вратами всегда бывает старшая сестра.
Я перестаю метаться по комнате и застываю в остолбенении. Только и всего? Причины моего рабства так просты и случайны — обусловлены лишь очередностью, в которой мы покидали чрево нашей матери?
— Но я же не просила об этом! И не хотела! Как я могу быть Вратами, если я не хочу?
Тетя прижимает кончики пальцев к губам.
— Я думаю, это ошибка.
— Что… что ты имеешь в виду? — Я без сил опускаюсь в кресло рядом с ней.
Тетя Вирджиния наклоняется вперед, заглядывает мне в глаза.
— Твоя мать очень тяжело переносила беременность, когда ждала вас с Элис. Большую часть времени она не вставала с кровати. И, в конце концов…
Она снова отворачивается к огню, в глазах у нее появляется далекое, отрешенное выражение.
— Что, в конце концов?
— Элис должна была родиться первой. У нее уже опустилась головка, чтобы рождаться, а твои ножки были опущены вниз, а голова вверх. По словам доктора, у близняшек так часто выходит. В любом другом случае это, наверное, ничего бы не значило. Но твоя мать… она не могла родить Элис. Роды все продолжались и продолжались, и под конец, Лия, я уже думала, она погибнет.
— Но этого не случилось.
Тетя Вирджиния качает головой.
— Нет, не случилось, хотя я недавно думала, что в таких родах мать неминуемо должна была умереть. Но твой отец был очень богат, он настаивал, чтобы его жена и еще не рожденные дети получили самый лучший медицинский уход. Доктор, что наблюдал за твоей матерью и принимал роды, был обучен различным техникам, которые считались, да и поныне считаются довольно опасными, в том числе — кесареву сечению.
— Что это такое?