Прошлые жизни и ваше здоровье: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Затем женщина вернулась в жизнь в колонии новопоселенцев на месте нынешнего Делавера. Они с мужем (а той жизни это был не Клинт) прибыли из Англии всего несколько недель назад. Им было очень грустно расставаться со своими родными, однако они не могли устоять перед обещанием, что в Новом Свете их ожидает осуществление самых радужных снов. Лиза была беременна их первым ребенком, и молодожены собирались завести большую шумную семью. Однако на шестом месяце беременности Лизы муж погиб во время несчастного случаи на рыболовецком суденышке, где он работал. Горе и потрясение от утраты мужа привели к тому, что женщина потеряла ребенка. И вот молодая бездетная женщина осталась вдовой — одна, бесконечно далеко от родных и друзей. Не прошло даже года, и она тоже умерла — как сказала Лиза, «от разбитого сердца».

Потом клиентка описала жизнь в Египте. Лиза была верной подругой и фрейлиной некой могущественной дамы из королевской семьи. Лиза всем сердцем любила еще более могущественного брата своей повелительницы, однако он готовился к политически выгодному браку с нелюбимой женщиной. В течение нескольких месяцев влюбленные скрывали свою связь, но в конце концов их застали вместе. Небольшая группа чиновников (Лиза сказала, что они выполняли в правительстве функцию кабинета министров) постановила, что женщину нужно немедленно отправить в ссылку, ибо она представляет угрозу браку, который эти люди считали жизненно важным для интересов государства. Когда, несколько месяцев спустя, женщине позволили вернуться, ее любовник уже женился и уехал, а могущественная дама, на которую она прежде работала, была холодна и презрительна, ибо считала свою бывшую фрейлину расчетливой предательницей. Лиза прожила остаток жизни в одиночестве, и все окружающие относились к ней как к отщепенке и даже потенциальной изменнице.

Понятно, почему клеточная память постоянно твердила Лизе о разлуке с любимым и почему ей так страстно хотелось иметь полную семью. По меньшей мере три раза судьба безжалостно отнимала у нее человека, с которым она хотела провести всю жизнь, не оставив в утешение даже ребенка. Опыт прошлых жизней учил, что за любовью неизбежно следует одиночество и земная жизнь заканчивается в холодной эмоциональной пустоте. Поэтому с того мгновения, когда Лиза полюбила Клинта, все клетки тела начали передавать ей послание, основанное на опыте сверхсознательного ума: будь готова к несчастью и, если хочешь ребенка, торопись, иначе придется провести остаток жизни в одиночестве. Лиза ушла из моего кабинета пораженная, но совсем убежденная, что все эти яркие воспоминания о прошлых жизнях не были всего-навсего продуктами разыгравшегося воображения. Ее сознательный ум не мог позволить себе такую роскошь, как ощущение безопасности в браке с Клинтом. Но женщина пообещала взять себе за правило каждый вечер в течение месяца молиться о том, чтобы вся боль и негативность, принесенные из прошлых жизней, ушли из клеточной памяти и сверхсознательного ума и растворились в белом свете Святого Духа. Тогда Лиза смогла бы сосредоточиться на том, что ей необходимо в этой жизни. Я сказала ей:

— Возможно, вам покажется, что это самый дурацкий из советов, которые вам когда-либо давали в жизни.

Можете надо мной смеяться, но делайте то, что я сказала, если через месяц вы не заметите никаких перемен к лучшему, то мне позвоните и скажите, что я советую людям глупости.

Но вместо этого через шесть недель позвонил Клинт.

— Что бы вы ни сделали с моей женой, это просто чудо какое-то, — сказал он, едва представившись. — Раньше она по всякому поводу и без повода звонила мне работу по четыре раза в день, чтобы убедиться, что я куда-нибудь не ушел. Всякий раз, когда я выходил из дому, Лиза донимала меня вопросами, куда я иду и когда вернусь, а стоило мне задержаться хоть на пару минут, начинала пилить. Честно говоря, она была больше похожа на жандарма, чем на жену. Сколько я ни убеждал Лизу, что не собираюсь уходить от нее, — все без толку. Но после визита к вам она совершенно изменилась. Лиза стала мягкой, уверенной в себе, счастливой, и — самое главное — теперь она мне доверяет. Если раньше мне было просто страшно возвращаться домой после работы, теперь я иду туда с нетерпением. Я позвонил, чтобы сказать, как мы оба вам благодарны!

А год спустя пришло еще более радостное известие: фотография улыбающихся Лизы, Клинта и их приемной дочурки возле рождественской елки. И между прочим: они не назвали ее Сильвией.

Цинтия

Саморазрушительная потребность во внимании

Цинтии было 30 лет. Эту женщину направил ко мне мой друг, психиатр. Ее потребность во внимании стала очевидной еще до того, как она вошла в мой кабинет. Я слышала, как она говорит и смеется в приемной, и голос ее звучал примерно вдвое громче любой допустимой нормы. Из-за своей привычки бурно жестикулировать она ухитрилась опрокинуть лампу и разлить свой кофе уже за тот короткий промежуток времени, пока представлялась моим сотрудникам. Выйдя, чтобы пригласить ее в кабинет, я увидела, что ее слишком облегающее, слишком короткое платье с глубоким вырезом, взлохмаченные волосы и яркий макияж — все было направлено на то, чтобы транслировать в окружающий мир то же самое послание, которое передавал оглушительный голос и бурная жестикуляция: «Смотрите на меня!».

Вначале женщина, видимо, собиралась убедить меня, что она — одна из счастливейших клиентов, которых мне приходилось принимать в своем кабинете, и она пришла ко мне вовсе не для того, чтобы избавиться от каких-то проблем. Она сказала, что видела меня по телевизору и захотела встретиться со мной лично. Что же касается этой ее «потребности во внимании», на которую жалуется психиатр, то с его стороны это просто нелепое преувеличение. В конце концов, кому не нравится внимание? И что тут плохого, если внимание окружающих доставляет ей удовольствие? Понятно, что многим это не нравится, но всякому ясно: ей просто завидуют.

Не нужно было иметь экстрасенсорные способности, чтобы через несколько минут этого скорострельного монолога понять, что она протестовала слишком уж настойчиво. Видимо, Цинтия пыталась убедить не столько меня, сколько саму себя, будто она — счастливая беззаботная женщина, которой нравится собственный образ жизни. Полчаса спустя Цинтия уже заливалась слезами и ее голос звучал тихо, спокойно, почти робко. Наконец она впустила меня за свой разукрашенный фасад и показала, сколько одиночества, грусти и беспомощности скрыто в тайниках ее души. Из-за этой потребности во внимании — качества, которое ей будто бы нравилось, — ее не раз увольняли с работы, обвиняя в разрушительном или «несоответственном» поведении. Кроме того, она была импульсивно неразборчива в личных связях и часто соблазняла молодых людей своих подруг, — в результате с ней перестал общаться и новый любовник и давняя подруга. Что же касается ее ухажеров, то, немного попользовавшись ее телом и деньгами, они шли к женщинам, требовавшим к себе уважения, которого Цинтия не требовала или не могла требовать, поскольку не уважала себя сама. Она слишком много времени проводила в барах, что вызвало угрозу алкоголизма, — именно эта проблема привела ее к психиатру, поскольку женщина полагала, что все остальное в ее жизни совершенно нормально. Но после восьми месяцев работы ни она, ни ее психиатр не достигли никакого заметного успеха. Цинтия родилась в семье среднего достатка, родители с младенчества окружили дочь любовью и заботой, и никакие обстоятельства ее детства не давали ключей к этому неконтролируемому неумолимо возрастающему страху, что ее не заметят.

Гипнотизировать Цинтию было сплошное удовольствие: открытая, отзывчивая, четко формулирующая свои мысли. Поскольку ее проблема была так специфична и сложна, я велела ей сразу же отправляться в точку входа. Цинтия немедленно попала в момент своей насильственной смерти во время войны между французами и индейцами. Она была тогда семнадцатилетним подростком. Следующее, что увидела женщина: она одна среди простирающихся до горизонта пологих зеленых холмов, перед большим каменным домом с соломенной крышей. Как и в описанном выше случае Алана, я вначале подумала, что Цинтия рассказывает о Другой Стороне. Но чем дальше она говорила, тем больше я убеждалась, что после той конкретной смерти она попала отнюдь не Домой.

В доме и во дворе играли дети, за ними присматривали женщины в длинных черных одеждах. Цинтия смотрела на них через окно, и для этого ей приходилось парить на некоторой высоте над полом. Она отчаянно хотела присоединиться к детям и поиграть с ними, но понимала, что это невозможно. И еще Цинтия понимала, что, хотя она прекрасно видит и слышит этих людей, они ее не замечают, словно ее не существует. Самое грустное, что она была там уже очень давно; очевидно, женщина попала в какую-то ловушку. Больше всего на свете ей хотелось уйти оттуда и положить конец этой мучительной изоляции у окна, где она находилась, потерянная, одинокая, обреченная на это немое невидимое существование. Но никто ее не замечал, и никому не было до нее дела.

Как выяснилось, она оказалась возле католического сиротского дома в Ирландии и была призраком, который попал в ловушку между Землей и Другой Стороной, не принадлежа ни одной из них. Именно это ужасное безнадежное существование между жизнями и стало причиной клеточных воспоминаний, вызвавших у Цинтии неистовую потребность во внимании. У меня были тысячи клиентов, но тех, кто регрессировал в кошмарное существование в качестве призраков, можно сосчитать на пальцах одной руки. В этом состоянии им остается только беспомощно ждать, что придет какой-нибудь спаситель (земной или с Другой Стороны) и освободит их. И в нынешней жизни такие клиенты, каждый по своему, страдают от ощущения неприкаянности и всеми силами стараются, чтобы их заметили, приняли и обняли, — ведь именно этого в конечном счете хотела и Цинтия.

Как я уже отмечала в этой книге, наш сознательный ум обмануть легко, но сверхсознательный ум и клеточная память резонируют и отвечают лишь на истину. Цинтия ни на секунду не сомневалась в том, что та псевдожизнь в земном плену, куда она вернулась во время регрессии, не была просто игрой воображения. Она вспомнила нечто настолько же реальное, как тот факт, что утром она оделась и поехала в мой офис. И женщина ощутила ослабление боли, которую причиняли ей эти клеточные воспоминания так же отчетливо, как если бы наконец прекратилась мучившая ее долгое время лихорадка.

Через восемь месяцев я получила от нее замечательное письмо на восьми страницах. Благодаря двенадцатишаговой программе и искреннему желанию сделать что-нибудь стоящее в жизни она бросила пить. Кроме того, у нее теперь нет времени ходить по вечерам в бары: она решила стать преподавательницей и поступила в колледж. «Очевидно, мне по-прежнему необходимо внимание детей, — писала она, — но теперь я предпочитаю получать его, помогая детям обрести знания. И еще я хочу служить им наглядным примером человека, который совершил в жизни все мыслимые и немыслимые ошибки и все-таки сумел выйти на верный путь». Цинтия на некоторое время прекратила интимные отношения с мужчинами, — до тех пор, пока не убедится, что стала «достаточно здоровой, чтобы строить здоровые взаимоотношения». Она написала, что пытается восстановить дружбу с теми, кого некогда предала.

И еще в конверте была фотография симпатичной молодой женщины с цветущим лицом, чья естественная, не кричащая красота несомненно привлекала достаточно внимания окружающих, — благодаря душевному равновесию и спокойной уверенности в себе, которые она излучала. Я бы подумала, что вижу младшую сестру той необузданной женщины, что была у меня в офисе, но под фотографией стояла подпись: «С любовью и благодарностью, освобожденная от земного плена Цинтия».

Рон

Эмоциональная отстраненность от супруги.

Безразличие к жизни

В свои сорок семь лет Рон был образцовым представителем верхушки среднего класса. У этого человека было все, о чем он мечтал, и даже больше, — тем труднее ему было понять свое растущее безразличие к жизни в целом и к жене в частности.

Это равнодушие все больше угрожало его миру, — а он понимал, что в глубине души искренне ценит этот мир. Единственное объяснение, которое Рон мог дать происходящему, состояло в том, что у него в самом разгаре «кризис среднего возраста».

— С одной стороны, мне противна сама мысль о том, чтобы быть культурным клише, этаким образцовым семьянином и гражданином, — сказал он мне, — но, с другой стороны, мне больно видеть, как мое нынешнее состояние сказывается на жене. Я ее люблю. И — Боже! — мы прожили вместе двадцать шесть лет. Я не хочу ее потерять. Но ей кажется, что я отталкиваю ее от себя всякий раз, когда она пытается пойти мне навстречу. И она права. Я сам это чувствую. Я недоволен собой, я браню себя, но затем вновь и вновь веду себя точно так же. Видимо, жена чувствует, что я несчастен, и хочет, чтобы я открылся, рассказал ей, в чем проблема, ведь тогда мы могли бы попытаться решить ее вместе. Но я не могу открыться, потому что сам не знаю, в чем дело. Может быть, проблема состоит как раз в том, что никакой проблемы нет. Поскольку мне не на что жаловаться, очевидно, причина во мне самом. Я утратил страсть, утратил любопытство, утратил радость, утратил интерес к будущему. Я ощущаю эмоциональную опустошенность, и без посторонней помощи мне не найти себя снова.

Он назвал это состояние «кризисом среднего возраста». Я называю это «пустынным периодом». Большинство людей, кого я знаю, — богатые и бедные, состоящие в браке и холостые, работающие и безработные, знаменитые и безвестные, здоровые и страдающие хроническими заболеваниями, — проходят через период эмоционального бессилия, о котором говорит Рон. Я тоже через него прошла, и не пожелаю ничего подобного даже злейшему своему врагу. Меня очень обнадежил сам факт, что Рон сумел собраться с силами хотя бы для того, чтобы прийти ко мне, поскольку, когда подобное происходило со мной, мне едва хватало энергии для того, чтобы по утрам вставать с постели. Я просто пережила этот мучительный период в своей жизни, — день за днем, пока он не закончился сам собой, — как, видимо, в свое время переживает его большинство из нас. Поэтому мне было особенно любопытно, а возможно ли, отпустив клеточные воспоминания, ускорить процесс избавления от этой очень распространенной и очень болезненной проблемы?

В первой прошлой жизни, куда попал Рон, он был женщиной, счетоводом из Северной Англии. Ее жизнь началась при весьма печальных обстоятельствах и не очень изменилась со временем. Она была единственным ребенком, зачатым в браке без любви. Во время родов у ее матери случилась серия микроинсультов, и отец предпочел исчезнуть, чтобы не брать на себя заботу о нежеланном ребенке и больной жене, которую он уже начал тихо ненавидеть. С самого начала мать совершенно недвусмысленно давала понять дочери, насколько та нежеланна; винила девочку в инсультах и в том, что отец покинул семью. Девочка действительно чувствовала себя виноватой и посвятила жизнь заботе о своей немощной жестокой мстительной матери. Она не вышла замуж, никогда даже и не думала о друзьях, праздниках, любви и об огромном манящем мире, простирающемся за стенами ее конторы и маленького сумрачного нищенского домика, куда она возвращалась по вечерам. Она подавляла любое чувство, грозящее разрушить знакомую пустоту, которую она приняла как неоплатный долг перед матерью. Все эти подавленные чувства в конце концов вызвали рак желудка. Вскоре она умерла.

Вторая прошлая жизнь, которую вспомнил Рон, прошла в Уэльсе, в конце девятнадцатого века. На этот раз он был мужчиной — очень высоким и худым, всегда гладко выбритым, с изящными «артистическими руками». Искусный плотник и мебельный мастер, он много путешествовал по стране, обслуживая многочисленных благодарных клиентов. Когда ему было немного за сорок, он полюбил симпатичную молодую продавщицу, вдвое младше его, и женился на ней. Через год она родила ему сына, и Рон думал, что он самый счастливый и удачливый из живших когда-либо на земле людей. Это счастье закончилось внезапно и трагически: его жена и сын погибли во время кораблекрушения. И вот в сорок восемь лет Рон снова остался один. И даже любимый подмастерье — верный друг и помощник — не мог его утешить. Он снова с головой окунулся в работу, но, хотя его мастерство не истощилось, труд уже не приносил радости. Вскоре после того, как мастеру исполнился шестьдесят один год, к нему пришла смерть, и он встретил ее с радостью. «Это было легко, — сказал Рон, — я просто перестал жить».

И вот, в нынешней жизни, в сорокасемилетнем возрасте клеточная память Рона напомнила ему, чтобы он готовился к разлуке с любимой женой и понемногу забывал о радости, которую они друг другу дарят. Жизнь в Уэльсе научила его, что в сорок восемь лет жизнь утрачивает свою прелесть. Жизнь в Англии убедила его, что эмоциональное оцепенение служит эффективной защитой от чувств, которые, вероятно, не принесут ничего, кроме боли и тщетных надежд. Руководствуясь клеточными воспоминаниями, Рон начал тосковать в предчувствии утраты, постигшей его сто лет назад. Затем, используя средство защиты от боли, которому Рон научился еще раньше, пациент начал отгораживаться от мира. Отпустив эти клеточные воспоминания, он сразу же прекратил переживать мучительный опыт прошлых жизней и сосредоточил свое внимание на том, чтобы как следует прожить нынешнюю.

Рон позвонил мне через месяц после регрессии. Когда он впервые явился ко мне в офис, его голос был монотонным и невыразительным, а сейчас я услышала богатый баритон живого, наслаждающего жизнью человека. Рон сказал, что они с женой в конце недели отправляются в Майами, чтобы провести второй медовый месяц, и, — самое главное, — он искренне рад предстоящему путешествию. С тех пор прошло пять лет, и они по-прежнему вместе, цветущие и счастливые. Я буду всегда восхищаться Роном, как восхищаюсь всеми прошедшими через регрессию клиентами, которым достало мужества посмотреть в лицо прошлому, чтобы прийти к здоровому, более полноценному будущему.