Однако ребята не успели никак выразить свое негодование. Толстый, приблизившись к часовне, остановился и с ленивым любопытством уставился на магистра.
— Что за шум, а драки нет? — помолчав, спросил он противным голосом.
Магистр был настолько возмущен поведением фоторепортера Мицкевича, что даже на некоторое время забыл про свою инстинктивную неприязнь к Толстому. Мало того: он обрадовался ему, как закадычному другу! Как человеку, от которого можно ждать понимания и сочувствия!
— Дорогой мой! — закричал он, размахивая руками. — Ну скажите: разве это не возмутительно? Ко мне является репортер, притом не откуда-нибудь, а из Центрального фотоагентства… притом носящий фамилию нашего великого поэта! Является, чтобы подготовить фоторепортаж о необычайном открытии, которое я сделал в этой часовне. А вам следует знать, что мое открытие, как справедливо отмечено в печати, имеет значение, выходящее за пределы нашей страны. Это картина! Потрясающее произведение искусства конца пятнадцатого — начала шестнадцатого века! Позднеготический примитив громадной художественной ценности. Да что я вам объясняю — прочтите сами! — И, вдруг потеряв терпение, сунул в руки Толстому газету.
Толстый начал читать. Магистр умолк — и тут только понял, кому излил возмущенную душу. Он растерянно оглядел своих юных друзей: те скрывали напряжение под маской холодного равнодушия.
Беззаботно поглядывавший на небо Пацулка внезапно вытянул руку и удивленно покачал головой. Дождь почти прекратился!
Толстый читал медленно, внимательно, беззвучно шевеля губами. Магистр нервно сглотнул слюну и попятился, видно, коря себя за необдуманный поступок.
Между тем Толстый кончил читать и пожал плечами.
— Ну и что? — сказал он. — Чего вы взъелись на этого коротышку с фотоаппаратами?
Магистр, не сумев сдержаться, выложил Толстому все свои претензии к фоторепортеру.
— Как это чего?! — воскликнул он. — Неужели не понятно? Приезжает какой-то невежда и вместо того, чтобы обстоятельно, с умом и уважением, сфотографировать картину, часовню и… согласитесь… открывателя, через пять минут, даже не извинившись, смывается! И почему? Да потому, что ему, видите ли, башмаки жмут! Потому что якобы в Соколице под прилавком есть какие-то кроссовки!
— А где им еще быть? — буркнул Толстый. И, тщательно сложив газету, вернул ее магистру.
Затем, бесцеремонно его отстранив, вошел в часовню.
— Ага, — протянул он. — Вроде бы оно…
Пацулка остался за порогом, а все остальные немедленно нырнули в часовню. Влодек и магистр замерли в боевой позиции, Брошек и девочки загородили выход.
Все молчали. Магистр громко и хрипло дышал.
А Толстый, казалось, не замечал, что в часовне кроме него кто-то есть. Склонив набок голову, он оглядел картину с разных точек, а потом, заложив руки за спину, замер и смотрел, смотрел, смотрел…
Ика схватила Брошека за руку.
— Чего это он так смотрит? — почти беззвучно сказала она.
— И что при этом думает? — тоже едва слышно прошептал Брошек.
Между тем Толстый приблизился к картине и протянул к ней свою огромную лапу. Магистр одним прыжком подскочил к нему и решительно преградил путь.
— Не трогать! — угрожающе крикнул он глухим от волнения голосом.
— Послушайте! — рассвирепел Толстый. — Вы больны, вам нужно лечиться! Съем я ее, что ли? Уж и посмотреть нельзя!
Магистр рассмеялся с поистине уничтожающей иронией.
— Посмотреть? — переспросил он. — Смотреть можно, но что вы можете увидеть?
Толстый задумчиво потер подбородок.
— Гм, — сказал он. — Темпера на дереве, поздняя готика, ощутимое влияние новосондецкой школы…
— Что?! — воскликнул магистр. И осекся.
— Я говорю, — буркнул Толстый, — что автор находился под влиянием новосондецкой школы. Стало быть, это пятнадцатый век… верно?
У Ики, Катажины, Влодека и Брошека от изумления глаза полезли на лоб. Они растерянно переглянулись. Выходит, Толстый кое-что понимает в искусстве?..