Крошка Цахес Бабель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ДЖЕЙМС БОНД И ИСААК БАБЕЛЬ

Когда Всемирный клуб одесситов озвучил идею установить в Городе памятник Исааку Бабелю, я тут же выдвинул встречное предложение: возвести в Одессе монумент Джеймсу Бонду. На поверхности этого предложения лежал сугубо экономический фактор: в отличие от Бабеля, имя Джеймса Бонда не то, что ныне, но и через десятилетия будет широко известно во всем мире. При надлежащем подходе к делу, памятник Бонду может превратиться в стабильную статью дохода Одессы.

Да и зачем нарушать традиции? В Одессе по сию пору нет ни единого памятника в честь хоть одного из десятков родившихся в ней людей искусства, принесших Городу мировую славу. Зато здесь с нездешней скоростью устанавливаются монументы в честь очередных деятелей, не имевших к Одессе никакого отношения. Например, памятник австро-венгерскому писателю Ивану Франко, не прожившему в Одессе и одного дня. Возможных упреков в свой адрес со стороны национально озабоченных не приму: ведь побывавшего в Одессе Марка Твена все именуют американским, но никак не еврейским писателем, а Генрих Гейне, Стефан Цвейг и Марсель Пруст являются классиками исключительно немецкой, австрийской и французской литературы.

Еще до того, как в Одессе появится памятник Бабелю, здесь планируют установить целый мемориальный комплекс в честь самого атамана Калнышевского, отправившегося на тот свет до основания Города. А как же иначе, если этот атаман был типа троюродным братом снохи племянника тещи деверя прапрадедушки самого президента Ющенко, мечтающего превратить Столицу Мира в подобие пригорода его родимой Хоруживки? Все-таки не зря в своей челобитной по поводу установки в Городе памятника Бабелю Всемирный клуб одесситов отмечал: у Одессы есть опыт увековечивания памяти людей, которым наша большая деревня таки да обязана мировой славой.

Но какое отношение к Городу имеет Джеймс Бонд? Такое же, как и Исаак Бабель. Создатель образа Бонда, на поверку оказавшегося бессмертнее самого Ленина, Иен Флеминг неоднократно рассказывал, что прототипом супершпиона послужил агент МИ-6 Сидней Рейли. В биографиях Рейли и Бабеля много общего: Зигмунд Розенблюм стал Сиднеем Рейли, а Исаак Бобель — Исааком Бабелем. Оба уехали из Одессы, были сотрудниками спецслужб. Оба пользовались успехом у прекрасной половины человечества и сочиняли о себе невероятные истории. Оба погибли от пуль чекистов отнюдь не в глубокой старости. С маленькой оговоркой: агент Ее Величества Рейли был уничтожен врагами английской короны. Чекист Бабель погиб от рук своих подельников. Но главное, что объединяет этих деятелей — и Рейли, и Бабель были выдающимися аферистами. Или, говоря по-русски, авантюристами.

Легенда о великобританском супермене Бонде была создана Флемингом в Англии. И хотя создатель сказки о главном шпионе всех времен и народов давно пребывает в лучшем мире, дело Бонда живет и побеждает по сию пору. И еще очень долго будет жить и побеждать, ибо трудно себе представить какие коврижки нужно предложить Голливуду, чтобы тот отказался от этой золотоносной жилы с полувековым рабочим стажем.

Миф о великом писателе Бабеле сочинил полвека назад известный московский прозаик. А уже потом под личность коллеги Сиднея Рейли были подверстаны охи, вздохи, мемуары, научные статьи. Как и положено любой легенде, с годами она стала обрастать множеством невероятных душещипательных подробностей. И чем дальше уходит время, тем зрелищнее становятся подвиги Бонда и величественней фигура Бабеля. Точно так, как арсенал смертоносного, вечно молодого Бонда постоянно обрастает последними достижениями науки и техники, с годами делается весомее искусственно созданный нимб Бабеля, позволивший ему воспарить над своими не менее талантливыми земляками-литераторами уже в качестве единственного и неповторимого символа одесской литературы. В Одессе родились Анна Ахматова и Саша Черный, Ильф и Петров, Катаев и… Полный список действительно известных писателей родом из Одессы слишком велик не то, что для какого-то провинциального украинского города, но даже для древней столицы страны. Однако, отчего же именно Бабель, а не кто-либо иной? Быть может, и оттого, что «Баб Эль» означает «Врата Бога», а о городе с таким названием немало сказано в Библии? Вначале было слово.

И это слово сказал Константин Паустовский.

МАНИФАРГИ КОНСТАНТИНА ПАУСТОВСКОГО

Ни один из родившихся в Одессе писателей, даже давно признанных классиками, не пользуется в Городе таким вниманием, как проживший здесь пару лет Паустовский. Скажу больше, все они, вместе взятые, не могли претендовать на уровень одесских лавров московского писателя. В Одессе есть музей Паустовского, его именем назвали библиотеку, теплоход, улицу. Функционирует общество «Мир Паустовского». Уже много лет, как учреждена муниципальная литературная премия имени Паустовского, которую вручают наиболее талантливым одесским писателям, чьи имена широко известны далеко за пределами Города. Среди лауреатов Антон Михайлевский, Станислав Стриженюк, Георгий Пилипенко и другие известные писатели, чье творчество являет собой лицо современной одесской литературы. Наивно полагать, что в Одессе могла бы появиться литературная премия имени кого-либо из родившихся в ней писателей, не говоря уже о музее.

В 1961 году в Одессе невиданным до той поры гигантским стотысячным тиражом вышла книга К. Паустовского «Время больших ожиданий». Именно из этого произведения весь город и узнал о существовании выдающегося писателя родом из Одессы — Исаака Бабеля.

Благодаря Паустовскому Одесса приступила к канонизации писателя Бабеля еще до того, как весьма незначительная часть горожан познакомилась с его творчеством в середине шестидесятых, ибо вышедший в 1957 году в «Гослитиздате» томик «Избранного» Бабеля практически не дошел до Города. Тогда книги Бабеля были изданы в Москве и Кемерово, но для широкого одесского читателя творчество Бабеля по-прежнему оставалось неизвестным. Впоследствии его снова будут публиковать, причем весьма обильно, лишь спустя тридцать лет. Еще не прочитав Бабеля, Одесса уже была готова не просто встретить его с распростертыми объятиями, но и объявить королем одесской литературы. Имя Бабеля с придыханием произносили даже те, кто так и не удосужился его прочитать. И не читал по сию пору. Прекрасно помню, как восхищались Бабелем и одесским языком в его исполнении местные пацаны в семидесятых, цитируя строчки… Паустовского за месье Циреса.

Феноменальный успех Бабеля в исполнении Паустовского объясняется просто. Оказалось, что, кроме создателей бессмертных образов Павки Корчагина и Олега Кошевого, существовал и писатель куда более высокого для Города ранга. Потому что он — коренной одессит! Он писал о нашей любимой Одессе!! Больше того, он писал об одесских бандитах!!! И не просто о бандитах, а бандитах-евреях. То есть на дважды табуированную для советского читателя тему. А потому идеологически правильные Гаврик и Петя тут же заимели в глазах одесской публики бледный вид и розовые щечки рядом с пока конкретно неизвестным, но уже легендарным Беней Криком. Тем более что прообразом этого литературного героя был не абы кто, а сам Мишка-Япончик.

Вдобавок ко всем делам, в отличие от иных родившихся в Городе литераторов, неведомый, но уже великий Бабель был насмерть репрессирован крепко любимой одесситами во все места советской властью и поэтому стал для них главнее всех писателей мира, вместе взятых.

До Бабеля его функции в еврейской среде Одессы исполнял Шолом-Алейхем. Но для прекрасно образованных и ассимилированных евреев Одессы местечковый мир Шолом-Алейхема уже был всего лишь чуть меньшей экзотикой, нежели жизнь какого-то африканского племени. А потому крохотный томик «Одесских рассказов» Бабеля выбил не только из книжных полок собрание сочинений Шолом-Алейхема.

Если бы Бабель не написал пару рассказов за Беню Крика, сегодня о нем бы помнили так же хорошо, как о Пильняке, Серафимовиче и других замечательных писателях первой половины двадцатого века. Произведения Бабеля экранизировались неоднократно. И все экранизации были посвящены исключительно все тому же Бене Крику. Произошло то, что случилось: не без помощи Паустовского Беня Крик взял за руку своего создателя и не просто протащил его в бессмертие, но и взгромоздил на пьедестал с надписью «Король одесской литературы».

«Есть люди, без которых невозможно представить себе настоящую литературную жизнь… Таким писателем был Гехт», — написал Паустовский в «Книге скитаний». В год выхода «Времени больших ожиданий» столь же известный тогда в Городе, как и Исаак Бабель, писатель Семен Гехт еще здравствовал. Он переехал в Москву в одно время с другими одесскими литераторами, опубликовал куда больше и толще книг, нежели Бабель, затем был репрессирован, правда, не наповал, ну и многие ли, даже в родном городе Гехта, знают не то, что о его творчестве, а за сам факт существования такого писателя?

Существует такое понятие «одесский миф». Литературовед Алена Яворская считает, что он создавался трижды: «…в начале девятнадцатого века миф о городе творился приезжающими сюда литераторами, в начале двадцатого века — уехавшими отсюда. А теперь он создается здесь, прямо в центре города, на тихих старых улочках». Один из наиболее известных мифов Города, по сию пору принимаемый почти всеми за чистую монету, создал Константин Паустовский.

Нужно быть или неодесситом или больным на голову, чтобы ныне воспринимать «Время больших ожиданий» не в качестве гаерской хохмы. Паустовский, подобно Дюма, повесил на реальный гвоздь сочиненную им картину. А потому на страницах его повести Бабель предстает пред нами фигурой чуть ли не вселенского масштаба. А как же иначе? Маститый литератор, за которым гоняют стадами боготворившие его литературные мальчики, а старые писатели относятся с почтением. Насчет старых одесских писателей, относившихся с почтением к пацану, без хоть одной-единственной книги в творческом активе и опубликовавшему за пять лет несколько, в том числе, сырых рассказов в периодике, скромно промолчу. Достаточно будет вспомнить лишь о том, что современнику Бабеля, одесскому писателю Кармену едва исполнилось 19 лет, когда вышла его первая книга. А вот по поводу литературных мальчиков, крутящихся вокруг литературного мэтра их же возрастной группы, это таки да: «… литературные мальчики, выполнявшие его многочисленные поручения. За нерадивость Бабель взыскивал с этих восторженных юношей очень строго, а, наскучив ими, безжалостно изгонял».

Что же до «сырых рассказов», то Бабель сам их считал таковыми. Набросок «Короля» был напечатан в «Моряке» в июне 1921 года, сам же Бабель датировал его 1923 годом. «Между первым и последним вариантами такая же разница, как между засаленной оберточной бумагой и «Первой весной» Боттичелли», — говорил Бабель. Но разве для литературных мальчиков была важна засаленная оберточная бумага, прилипшая к странице «Моряка»? Или кто-то по сию пору обратил внимание на то обстоятельство, что в творческом наследии Сандро Боттичелли отсутствует картина «Первая весна»?

Прекрасно понимаю, какие поручения своего маститого литературного наставника выполняли эти начинающие писатели с сильно начитанными глазами. У Бабеля едва хватало времени ними руководить, ибо он сутками корпел над созданием своих многочисленных произведений, и даже сверкал Паустовскому аж двадцатью с гаком вариантами «Любки-Казак». Хорошая хохма. Равно, как поселение Паустовским Бабеля в квартире делового элемента для изучения нравов жутко бандитской Молдаванки.

Историю с Циресом Паустовский разогнал так, будто он собственноручно лежал под кроватью тети Хавы и писал ухом интимных разговоров. Какой наводчик станет не то, что посвящать фраеров в свои дела, но и подписывать самому себе смертный приговор за элементарное нарушение профессиональной этики? Это мог себе позволить чистый фраер Цудечкис, только вот ни один деловой не спутался бы с хроническим фраером-неудачником по столь щепетильному вопросу. Не правда ли, месье Бабель? Впрочем, бандиты у вас тоже чересчур стремные…

Быть может, Паустовский сочинял эту фантасмагорию, покуривая папироску типа той, которой угощал его Бабель? Во «Времени больших ожиданий» весьма живописно описана сцена этого угощения папиросами, которые Бабель якобы двинул в Аничковом дворце. Эти замечательные папиросы подарил царю Александру султан Абдул-Гамид: «Тончайшее благоухание распространилось на 9-й станции Фонтана. Но тот час у нас разболелась голова, и мы целый час передвигались, как пьяные». Такое вот чудо турецкой табачной промышленности, за сорок лет табак не выветрился, фантастика, да и только. В смысле бакшиш-гашиш от турецкого султана русскому царю.

Но какие литературные предъявы можно было строить Бабелю, если он по совету самого Горького пошел в люди? Хорошо еще, что не на люди. И как начал Бабель с 1916 года свое хождение в народные массы, так сразу все и поехало. Местами, как в 1000 и одной ночи. О чем Бабель в своей биографии сам поведал. Мол, привлекался по 1001 статье. И все. Если бы не события 1917 года, Бабель таки имел все шансы познакомиться с реальным уголовным миром. Куда раньше, чем он это сделал на страницах повести Паустовского, поселившего Бабеля в игрушечном королевстве Бени Крика.

Один иностранный издатель доказывал мне, что Бабелю шили статью за «распространение порнографии» исключительно по поводу публикации в «Летописи» двух рассказов. Только вот незадача, на обороте обложки «Летописи» стоит оттиск, сделанный типографским способом «Дозволено цензурой». После того, как цензура позволила публикацию этих рассказов, было бы просто смешно предъявлять претензии к их автору. Когда в дополнение к рассказанному, я дал тому издателю прослушать запись речей одного некогда литературного мальчика, выполнявшего поручения Бабеля, у иноземца уши в трубочки свернулись, а глаза выскочили на затылок.

Впрочем, читал я и запись самого Паустовского. Сделанную на книге «Время больших ожиданий», которую автор подарил журналисту газеты «Моряк» А. Аренбергу, упомянутому в книге. Дескать, друг мой, прошу помнить, что это не документальная повесть, а «свободное повествование».

Вот Паустовский и повествует. О выдающемся чуть ли не с пеленок писателе Бабеле, о биндюжнике Хаиме Вольфе Серебряном, который на самом деле был таким же биндюжником, как я балериной. О том, что в 1921 году в одесских газетах появилось объявление о смерти никому неизвестного Арона Гольдштейна, и никто бы не обратил внимания на сие печальное сообщение, но в скобках рядом с фамилией усопшего было написано «Сашка-музыкант». Далее Паустовский в качестве очевидца самым подробнейшим образом описывает, как вся Одесса хоронила в одном лице Арона Гольдштейна и сочиненного Куприным Сашку-музыканта. На самом же деле того Арона Гольдштейна звали Александром Певзнером, и скончался он чуть ли не за год до описанных Паустовским событий.

Но вот что интересно: в своей повести Паустовский запросто использует некоторые распространенные в ту пору одесские слова, которые вы отчего-то не найдете на страницах «…нашего великого земляка, тонкого знатока одесского языка Исаака Бабеля», как написало недавно одно заокеанское издание. И этот ларчик с двойным дном открывается просто: Бабель прожил в Городе в общей сложности около семи лет. Он не впитывал одесский язык с молоком матери. В самом лучшем для Бабеля случае, он мог впервые услышать одесский язык в десятилетнем возрасте, но… Вспомните биографию Бабеля, с утра до вечера занимавшегося науками и вдобавок игравшего на скрипке под руководством самого Столярского.

В нашем дворе жил Боря Абрамович. Автоматически пишу «во дворе», ибо по-русски это пишется, как «в нашем доме». Да и во дворе нашем Борю мы так и ни разу не увидели. Парадная, где он жил, находилась в арке. Мы, обычные одесские пацаны, лазившие по дворовой помойке и гонявшие на самоструганных лайбах при подшипниках, видели Борю лишь мельком пару раз в год. Сперва мама выводила его из парадной, сжимая в одной руке Борину ручку, а в другой его скрипку. Боря пиликал на скрипке с шести утра до тех самых пор, пока не отправлялся в школу Столярского. После школы он снова играл на скрипке. Затем школу сменила консерва.

Мы прожили рядышком почти тридцать лет, но впервые поговорили, когда случайно встретились в одном доме. И он, и я разными путями пришли туда купить гитару. Великолепная гитара досталась Боре, но только потому, что он уезжал. Таким был мой подарок соседу по дому, элементарно не понимавшего значения многих слов, которые я автоматически употреблял в разговоре. Так что не думайте, что любой одессит, пусть он сто раз коренной, знает одесский язык.