Крошка Цахес Бабель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Панкевич второй год не просыхает, а не знает, где у него печенка. А у нас на хате газ! У рояля Саксонский: Зяма приполз домой на бровях. Да, шикер аид хуже гоя активиста. А под ним уже пол дыбом встает. Это же не Сеня, а беременный трамвай. Вдобавок комиссар паники. Или его хоть что-то не муляет? Я вас просто умоляю!

Мама не отправлялась на рынок, а шла делать базар. Новый базар находится в минуте ходьбы от нашего дома, одесская речь продолжала обволакивать меня со всех сторон. Что хочет эта помидора? На Короленко выкинули такие моднячие… Какая разница, что, главное успеть это моднячее купить! Сколько тянут синенькие? Хозяин, почем просите за свои яйца? Вам так, чтобы взять? Ой, не говорите, что мне делать, и я не скажу где вам идти. И вообще, сколько той жизни. Такая прелесть, что просто гадость. Или это ваше заднее слово? Последний в Одессе может быть только сволочь! Это вы мне говорите: иди на хуй? Жлобэха, да я там бываю чаще, чем ты на свежем воздухе! Да, хорошего человека много не бывает. И что мне споют ваши гогошары? Вы таки хорошо хотите, сто рублей на старые деньги, это же умереть и не встать с места. Или ваша курка куриный бог? А чтоб она ко мне стихами говорила, крыжак — и то дешевше.

О, куриный бог, то бишь цесарка. Каких-то четверть века назад она стоила скаженных денег, аж двадцать пять рублей, и достать негде. Особую ценность составляло ее перо, как и перо крыжня, из них делали самодуры на тонкой месине…

Атмосферу, в которой мы росли, позже только от большого ума назовут бабелевской, хотя всамделишный Исаак Эммануилович, в отличие от Крошки Цахеса Бабеля, так же знал язык нашей Одессы, как и мы о его существовании. Годы неспешно шли вперед, зусман сменялся пеклом; мы стебались над слепошарыми и росли на биточках из сардельки, твердо зная, что подливка является синонимом лапши, этим любимым занятием гонщика и лапшереза, вместо «С днем рождения» говорили: «Расти большой, не будь лапшой», а по сию пору не подлежащий продаже одесский юмор как был тогда, так и остается ныне для настоящих одесситов всего лишь нормой повседневного общения.

Когда мы болели, то не стонали, кашляли и тяжело дышали, а крехцали, бухыкали и хекали. «Ваш мальчик уже сегодня имел желудок?», — на всякий пожарный случай спрашивал маму доктор, прежде чем порекомендовать брать морские ванны, это универсальное одесское лекарство от всех болезней. Мы не плескались в море, а калапуцались и талапались в нем, играли в морское сало, лепили из песка паски, а не куличи, ловили бичков не на удочку, а на стричку, знали, когда нужно одеть галоши на уши, а когда вытащить из них бананы и не вставляли свои ржавые пять копеек по поводу любого события. Мы падали на дно, где отрывали от массивов крупные петалиди и заурядные мидии, а осторожничающих прохиндеев именовали «устрицами» и, еще не подозревая о существовании «человека в футляре», называли подобную особь «медузой».

Мы играли не в прятки, а в жмурки, и наши предварительные считалки делали квадратными глаза у иногородних гостей двора: «Жирный пиндос сел на пару колес, поехал в Афины, продавать маслины», «Старый рак насрал в бутылку и сказал своим дитям: «Откусите половинку, остальное я продам». «Соленый карапет наелся коклет…». И если мадам Грунтвак провозглашала на весь двор уже не за кипяток на голове, а «Сеня, иди, подкачай примус!» это означало, что обед остывает на столе.

Мы росли под дребезжание старых магов, нередко жевавших пятую перезапись пленок с одесскими песнями, и, коверкая их каждый на свой лад, распевали куплеты, нафаршированные далеко не всеми понятными словами: «Рахиля, чтоб вы сдохли, вы мне нравитесь…Рахиля, мы поедем в Ессентухес…Афен бойдем бакцаш кнышес, фыным тухыс шитцых мейл..», если что, миль пардон, но уж сильно некачественными были те записи. «А струя светлей лазури, дует ветер и какой! Это ж Берчик ищет бури, будто в буре есть покой…Страхование пиратов от пожара на воде», — запоминалось куда легче.

На пляж-Продмаш с утра до вечера раздавались из динамика «Пара гнедых», «Ой, кольче папиросн», «Жил на свете Хаим», но слегка позжее, когда киевские пидоры стали убивать Одессу уже по взрослому, пляж прекратил оказывать такую услугу.

Я прекрасно помню, какими одесскими словами мы еще характеризовали козлиного фуцина Хрущева, когда нас погнали убирать школьную каптерку. Его портрет был оплеван и втоптан в грязь, потому что наши мамы еще пару лет назад стояли по пять часов в очереди ежедневно, чтобы взять булку паршивого хлеба. Над поверженным Хрущевым мы вознесли также пылившийся в каптерке портрет клевого пацана Сталина, при котором по быстрому исчезнувшей икры, балыков и прочей стоившей копейки хавки было до усеру, да еще каждый год прайсы не гилились, а падали ниже ватерлинии.

Наши школьные учителя называли уборщицу исключительно «техничкой», отучали нас говорить «вавка» и «споймали», но при этом строго спрашивали за пожмяканный внешний вид после большой перемены, малохольное поведение в буфете, а также внезапно напавшую нетерпячку среди урока. Школьное образование принесло плоды: вместо старинного прямого франкоязычного перевода «говно засраное», мы стали говорить «дрэк в квадрате». И вдребезги разбился урок патриотического пионерского воспитания, ибо мы таки вели себя самими настоящими пьионэрами, когда речь зашла о партизанке-пионерке Гуле Королевой. Естественно, по словам учительницы, та Гуля ходила не в разведку, а «на разведку». Но мы кощунственно хихикали, потому что слово «гуля» переводится на русский язык как фразеологизм «шишка на голове». За такое поведение учительница именовала нас «убоищами».

Нафаршированный немецкими осколками учитель труда Вассергиссер по кличке Слей Воду орал: «Делайте мне ша! Сволочи, я через вас три года в танке горел», и в данном случае «через вас» означало не «из-за вас», а «ради вас». Единственное, чему мы хорошо научились на уроках труда, так драться киянками. Уроки труда сменились уроками «радиотехники», и я не знаю что это такое по сию пору. Метелка, которая вела уроки так называемой радиотехники, рассказывала нам, что хочешь, кроме основного предмета; «я тащусь», «хипповый прикид» — из ее лексикона. Мы торчали на радиотехнике и очень старались не казенить ее уроки.

Как писал поэт-песенник Виноградский, «а мы со с песней звонкой, канаем на казенку, и в парках создаем себе уют». Возле нашей школы парка не было, зато была Долинка. Через двадцать лет после окончания школы я случайно узнал, что Комсомольский бульвар и Долинка — одно и тоже. А тогда мы таки с песней молча правили казну на Долинке, где будущий отменный хирург Сережа Петров, врач в Бог весть каком поколении, иногда пел под гитару типа: «Канает пес, насадку ливеруя, где ширмачи втюкают ширмы налегке. Он хочет из покрамзать, но менжует: ах, как бы шнифт не выдавили мне». «Мамочка» и «люба мамина» — так мы обращались к продавщицам и к незнакомым девушкам, и я по сию пору, пытаясь прошиться сквозь людское столпотворение, вместо «Позвольте пройти», громко провозглашаю наше традиционное: «Пропустите женщину с ребенком!».

Наверно только потому, что уже в десятилетнем возрасте я мог запросто перевести «Сказку о Колобке» на одесский язык как «Мансу за Крокетку», университет гостеприимно распахнул передо мной двери. Преподавателям делалось дурно от моего акцента. Я старался тщательно подбирать слова, но это не всегда удавалось. Мадам Фабианская, которую ничем не смогли удивить даже сигуранца с гестапо в оккупированной Одессе, чуть не грохнулось в обморок, когда я машинально охарактеризовал Анну Каренину «дамочкой под ключ». После факультатива она попросила меня задержаться. Доцента Фабианскую тайно, но сильно интересовала характеристика бурного романа Карениной и Вронского в одесском исполнении. «Мадам Каренин таки человек для здоровья случился», — сказал я и в результате выбился из хронических двоечников в троечники.

Во время зачета по зарубежной литературе преподаватель Зинченко внезапно задал вопрос: «Вы знаете, кто такие кокни?». «Или я не знаю! В отличие от говорящих на литературном английском языке осевших в Лондоне жлобов, кокни — коренные жители этого города». Умница Зинченко улыбнулся одними глазами и тут же поставил мне зачет.

Профессор Незведский сказал мне, что такого студента, как я к американскому университету близко бы не подпустили. Одесский характер молниеносно взял свое: «Зато вас туда бы точно пустили. Швейцаром». В результате нашей беседы я сдавал экзамен по украинской литературе не завкафедрой Незведскому, а декану факультета профессору Дузю. От меня Иван Михайлович Дузь узнал очень многое, в частности он сильно разочаровался в и без того опальном, но ведомом ему Бабеле. Через десять лет Иван Михайлович был тамадой на моей свадьбе, где всю ночь гремели запрещенные одесские песни в живом исполнении шпильманов Димы Рогатова.

Диплом мне вручали в торжественной обстановке, последнему на курсе как главному двоечнику факультета. Незадолго до этого я пообещал однокурсникам использовать вкладыш к диплому с оценками моих знаний по его прямому назначению. «Где мой вкладыш к диплому?» — спросил я после торжественного мероприятия, и в ответ услышал фразу с давленым акцентом: «Ми таки знаим, шё ви собираетесь сделать с тем вкладышем». «Сышите, вы плохо дышите. Для того чтобы разговаривать, как я, вам стоило родиться хотя бы на двести метров дальше свинарника. Еще одно треканье, бибируса, и вы будете смотреть на мир исключительно натянутым на тухес шнифтом. Так что моим вкладышем в виде компенсации можете вытереть свое обвафленное лапацонское грызло».

Обвешанный учеными званиями рогатый прилип к стене сильнее пресловутого банного листа. Он прекрасно знал, чем именно завершилась наша беседа с педагогом по кличке Пидорка. Надо таки хорошо накушаться цианистого калия, чтобы вытравить из себя Одессу. С тех пор мой, выкованный обычным одесским двором характер, ни разу не изменился. Многое стало забываться, но не родная речь.

Когда в русском языке еще не было слова «ксерокопировать» в Одессе говорили «сэрить», «эрить» или «разэрить», то есть размножить. Потому что громоздкая копировальная машина советского производства именовалась «Эрой». Давно исчезли с улиц, но остались в памяти щелкунчики — фотографы, занимавшиеся съемкой на ходу. Ушел в прошлое народный контроль — бабушки, сидевшие на скамеечках у ворот. Ныне прикинутые дамы не носят на головах кублики и дульки, а делают на себе причесон где сейчас модно.

В русском языке недавно появилось слово «лузер» в качестве синонима нашего старого доброго «шлепера», но, как и прежде, не дай Бог вам произнести слово «лекальщик» как «лэкальщик», с ударением на «э». Кажется, все уже позабыли, что хорошего мента нужно называть Мусоревичем, а маленького швицара — Швицаревичем, но по-прежнему в Одессе кипятятся нервы и полируется кровь, после чего нередко исполняется старый добрый Викинштейн или более молодой Накислород.

Прошло лет двадцать пять, как прекратили летать по ночным улицам Города «ночные бомбардировщики», которым до фонаря были все цвета светофоров. Среди зипов современных машин уже нет кривых стартеров, а на колеса перестали ставить зехера, но «бардачок», как и почти сто лет назад, заменяет русскоязычное «отделение для перчаток». Интересно, а как будет по-русски «кривой стартер»?

«Подхалим», этот одесскоязычный синоним русскоязычного «вентилятора» не достался в наследство кондиционеру, зато русскоязычный «тепловентилятор» ныне именуют исключительно «дуйкой», а одесский писатель Юрий Овтин по-прежнему называет шалахмонами тех, кто раньше агитировал против НАТО, а теперь призывают вступать в эту организацию. У нас, как и в раньшие времена, товар толкают, а людей пихают. На смену допотопным досточкам пришли современные сидушки. Исчезают гнидники у Привоза, но остаются актуальными привозные оторвы вместе с поцадрылами, припоцанными, поциками. Человека, который куда-то подевался именно тогда, когда он крайне необходим, как и раньше именуют «поцавеем». И не ушел в прошлое старинный анекдот: «— Мадам Рабинович, почему вас называют поцаршей? — Был бы мой муж генералом, меня бы называли генеральшей».

Вместо слова «толчок» нынешние одесситы куда чаще употребляют «седьмой километр». «Кому-то и толчок точка опоры» — современная хохма россиянина В. Бирашевича, а издательство «Эксмо» выпускает книгу доктора искусствоведения А. Липкова «Толчок к размышлению или все о сортирах». А у нас толчок, он же тульча, он же туча — рынок, на которой стекался весь СССР, и мне сегодня самому как-то слабо верится, что еще в 1991 году на наш толчок за кожаными куртками приезжали из Москвы.

Если вы не одессит, то не поймете смысла большей половины слов и фразеологизмов одесского языка, употребленных в этой главе, которую можно было бы длить до бесконечности. По поводу «большей половины» я вовсе не оговорился, это выражение фигурирует даже в выпущенном уже в 21 веке очередном одесском учебнике по очередной истории Города. Или вы знаете, что «беременным трамваем» именуют тяжелого на подъем человека, а «бежит нос» означает «насморк»? И если бы певица Ангина узнала, что означает это слово в одесском языке, она бы придумала себе иную погремуху. Теперь вы легко убедились: язык произведений Исаака Бабеля столь же похож на подлинно одесский, как дордочки — на биточки. Или как?

Лет пять назад один московский профессор отнюдь не кислых щей и соленых огурцов выпытывал у меня, откуда взялись эти самые «дордочки»? В «Самоучителе полуживого одесского языка» А. Стетюченко и А. Осташко сказано так: «Дордочки — плохая пища». И все. Я пояснил ему, что дордочки изготавливались не от хорошей жизни. Рулет из теста, внутри которого находился черный перец и репчатый лук, разрезался на мелкие кусочки, которые затем, постоянно перемешивая, шкварили в оставшейся от вчерашнего обеда на дне казана мясной русскоязычной подливе. Была еще и хохма по этому поводу: «— Что такое дордочки? — От антона мордочки!».

«Дордочки» — всего лишь одно одесское слово из творческого наследия незабвенного Крошки Цахеса Бабеля, чьи детские годы прошли не в Николаеве, а в Одессе. «Исаак Бабель, еще в детстве впитав в себя Одессу, какой она была в те времена…», — пишет М. Гончарова в «Зеркале недели».

ИКРА ЗАМОРСКАЯ, БАКЛАЖАННАЯ

Эта фраза из кинофильма Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию» давно стала крылатой. Чайная ложка желтоватой кашицы на дне серебряной посуды диссонировала рядом с заполненными выше крыши тарами с черной и красной икрой, вызывая хохот зрителей.

На мой взгляд, разницу между русским и одесским языком можно проиллюстрировать на примере «баклажанной икры», которую в Одессе именуют «икрой из синих». Издавна привычные для одесситов овощи баклажаны, мало кому ведомые за пределами Города, впоследствии попали в Россию, как в прямом, так и в лингвистическом смысле слова. И «консервированная баклажанная икра» — также, ибо первый в России консервный завод был построен одесситом Дубининым в его родном городе. Ныне россияне покупают консервированную баклажанную икру собственного производства. У нас в Одессе это таки не едят в любом удобном для вас смысле, а потому одесситы предпочитают делать закрутки из синеньких, то есть консервы домашнего производства, легендарный «Тещин язык». А «Тещин язык», это же вам не давно оставшийся в прошлом «Портрет тещи», то есть сигареты «Лайка», это гораздо смачнее. Попробуйте баклажанную икру и икру из синеньких, и вы по языковому ощущению, как физиологическому, так и филологическому, почувствуете две большие разницы.

«Синими» или ласково «синенькими» баклажаны темно-фиолетового цвета одесситы именуют не случайно. Баклажан — слово турецкое, а балканские народы, обильно бежавшие в Город от османского ига, именовали этот овощ «синьи». Так что одесское слово «синие» не имеет ничего общего с их русскоязычным аналогом, равно, как и «синяк», то есть алкоголик.

Валентин Катаев писал: «…из синеньких немедленно приготовили баклажанную икру. Разумеется, не ту пресную, сладковатую желтоватую кашицу, которая продается в виде консервов, а ту, настоящую, домашнюю, знаменитую одесскую баклажанную икру — пища богов! — зеленую, с луком, уксусом, чесноком, молдавским перцем, дьявольски острую…». Вынужден дополнить классика; Катаев забыл о помидорах. И не просто любых помидорах, а типа «Микадо» или «Бычье сердце». К тому же для икры из синеньких готовится специальный саламур, по-русски соус. Как вы уже знаете, в Одессе «соусом» именуют жаркое. Почему нет? У нас есть собственный «тартар» — соус типа «Чили», или «чемергес» наподобие аджики, служащие в качестве приправы к мясным блюдам. Есть и чисто одесская приправа «затирушка», готовящаяся специально для нашей фирменной юшечки…