Великие арабские завоевания: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В реабилитации арабских источников можно пойти и дальше. Многие из них удается проследить до компиляций середины VIII века, составленных такими людьми, как Саиф ибн Умар. Саиф жил в Куфе в Ираке и скончался после 786 года. Больше о его жизни ничего не известно, но он дает наиболее значимые источники сведений о ранних завоеваниях. Средневековые и современные историки подозревали его в фабрикации части сообщений, но новейшие исследования предполагают, что он заслуживает больше доверия, чем считали прежние авторы. Несомненно, он собрал и об-работал множество самых живых воспоминаний о раннем периоде завоеваний. Саиф писал о событиях менее чем столетней давности и, возможно, ребенком еще застал в живых некоторых участников событий. Более того, позднейшие завоевания Испании и Средней Азии пришлись на время его жизни. Саиф столь же близок по времени к великим завоеваниям мусульман, как Григорий Турский — к первым Меровингам, или Беда Достопочтенный — к обращению англосаксов. Оба эти источника историки всегда считали надежным основанием для реконструкции событий.

Эти источники имеют еще одно измерение — измерение социальной памяти. Джеймс Фентресс и Крис Уикхем указали, как письменные предания, независимо от их верности фактам, передают взгляды и восприятие, таким образом демонстрируя, как общество запоминает свое прошлое и, следовательно, указывая на взгляды общества времени написания. Сообщения о завоевании следует прочитывать именно как такое свидетельство социальной памяти. Таким образом, ранние арабские источники многое говорят о взглядах мусульман через два века после завоеваний. Если мы хотим исследовать менталитет раннего исламского общества, эти источники обладают величайшей ценностью. Многие историки склонны хулить эти сообщения; если мы вместо этого двинемся по течению повествования, читая в нем то, что оно стремится нам сообщить, они на многое прольют свет.

Одна из ключевых тем этих источников — различие между арабами и их противниками: расхождения в обычаях, взглядах и ценностях. Арабские авторы не анализируют этой темы формально, а освещают ее в ходе повествования. Возьмем, к примеру, один из сотен рассказов, дошедших до нас из VIII и IX веков. Он взят из «Истории завоеваний», составленной в существующей ныне форме Ибн Абд аль-Ха-камом в середине IX века.

Рассказ начинается с того, что мусульманский правитель Египта Абд аль-Азиз ибн Марван (правил в 686-704) посетил Александрию. Будучи в городе, он полюбопытствовал, не осталось ли в живых кого-нибудь, кто помнил бы взятие города мусульманами в 641 году, не менее полувека назад. Ему ответили, что есть один старый александриец, который в то время был мальчиком. На вопрос, что он запомнил из того времени, старик, не пытаясь описать общий ход военных действий и падение города, рассказал об одном эпизоде, в котором он сам принимал участие. Он дружил с сыном одного из византийских патрициев (общий термин, который арабские источники относят ко всем высокопоставленным византийцам). Друг предложил ему выйти «посмотреть на этих арабов, которые с нами сражаются». Сын патриция был одет, соответственно, в парчовые одежды с золотой лентой на лбу и носил богато украшенный меч. Он ехал на толстой смирной лошадке, в то время как рассказчик оседлал жилистого низкорослого осла. Они выбрались из-за укреплений и выехали на пригорок, с которого увидели бедуинский шатер. Снаружи был привязан конь и воткнуто в землю копье. Разглядывая врага, они дивились, как такие «слабые» люди могли достигнуть таких побед. Пока они болтали между собой, из палатки вышел человек и заметил мальчиков. Он отвязал коня, погладил его, приласкал и вскочил ему на спину без седла. Выдернув из земли копье, он поскакал к ним. Рассказчик сказал своему другу, что воин явно нацелился на них, и мальчики бросились назад под защиту городских стен, но араб быстро настиг богатого мальчика на смирной лошадке и заколол его копьем. Затем он погнался за рассказчиком, но тот успел доскакать до ворот. Почувствовав себя в безопасности, он поднялся на стену и увидел, что араб возвращается к своей палатке. Он не взглянул на труп и не попытался захватить дорогую одежду или отличную лошадь. Вместо того он отправился восвояси, произнося арабские слова, которые, как полагал рассказик, были стихами Корана. Затем рассказчик приводит мораль этой истории: арабы победили, потому что не стремились к благам мира сего. Вернувшись к своему шатру, араб спешился, привязал коня, воткнул копье в землю и скрылся в шатре, никому не рассказав о том, что сделал. Когда рассказик закончил, правитель спросил, каков был на вид тот араб. Рассказчик ответил, что он был малого роста, тощий и уродливый, не человек, а меч-рыба, на что правитель заметил, что это был типичный йемени (с юга Аравии).

На первый взгляд эта история едва ли заслуживает серьезного внимания, и тем более пересказа. Завоевание мусульманами Александрии было событием фундаментального значения, которое отмечает конец власти Византии над Египтом и окончание 900-летнего владычества в городе греческого языка. Историк посвящает ему две или три страницы. Он ничего не сообщает о характере осады, если город был осажден, о расположении армий и о других интересных для нас военных подробностях. Этот мелкий анекдот занимает почти все место, отведенное составителем великому событию. Более того, не существует реальных доказательств его правдивости, в том смысле, что такой эпизод действительно имел место, но даже если этот рассказ правдив, он не слишком интересен: персонажи его безымянны, а смерть одного человека не оказала существенного влияния на общий ход событий. Однако при ближайшем рассмотрении анекдот говорит о многом. Для начала, рассказ вводит нас в исторический контекст. Возможно, это не истинное сообщение о том, что произошло в 641 году, но он, очевидно, подлинное создание конца VII века. Омейядский правитель желает больше узнать об обстоятельствах того, как провинция, которой он правит, стала частью мусульманского мира. Подобно историкам и компиляторам своего поколения, он заинтересован в сборе и записи воспоминаний, пока они не пропали навсегда. Сам рассказ подчеркивает несколько знакомых тем. Византийцы богаты и самодовольны, непривычны к трудностям войны. Далее, текст показывает резкое различие в положении и состоянии между сыном патриция и рассказчиком. Араб, в противоположность горожанам; ведет уединенную и суровую жизнь в своем шатре. В отличие от византийца из высшего класса, он превосходный наездник и закаленный воин, умело владеющий копьем. После смерти патриция он демонстрирует свою религиозность, цитируя Коран, и свое пренебрежение к материальным благам — тем, что не задерживается, чтобы обобрать труп жертвы. Заключительный вопрос правителя о внешности араба позволяет рассказчику описать малорослого, жилистого, неприглядного человека. В своем роде это на удивление нелестный портрет, но в нем тоже есть смысл: воин описан как типичный йеменец. Большинство арабов, завоевавших Египет, были родом из Йемена или Южной Аравии. Наместник между тем происходит из племени курайш — из племени самого Пророка, то есть он гораздо более благородного происхождения. Однако автор, который, как нам сообщают, сохранил этот рассказ, сам был йеменцем из древнего племени хавлан. Эти люди не были бедуинами в традиционном понимании, а жили оседло в селениях в гористой центральной части Йемена. Их потомки, сохранившие имя Хавлани, до сих пор населяют ту же местность. Хавлани играли большую роль в завоевании Египта и в последующие два века выдвинулись среди старых почтенных родов Фустата (старого Каира). Автор явно вводит этот эпизод, чтобы подчеркнуть важную роль своих соплеменников и вообще йеменцев в завоевании страны, в которой они теперь живут.

Рассказ также подчеркивает, что мусульмане сознавали свое отличие и считали себя более добродетельными, нежели христиане, окружавшие их и в этот период, несомненно более многочисленные. Он имеет и политический подтекст, напоминая о роли йеменцев в завоевании и о том, что правительству следует относиться к ним с почтением за заслуги того времени. Последний редактор, Ибн Абд аль-Хакам, в чьем труде мы находим этот рассказ, писал в середине IX века, когда те старые йеменские семейства уже утрачивали свое влияние и особое положение, поскольку военная сила в Египте перешла к турецкому войску, собранному халифами Аббасидами в Багдаде. Однако, повествуя о героизме прежних поколений, он напоминает о правах и положении своего класса в свое время. Рассказ явно подвергался переработке при передаче, но он сохраняет социальную память о твердости, благочестии и йеменском происхождении завоевателей. Эти воспоминания сохранились, потому что имели ценность для тех, кто их поддерживал, но они также отражают если не подробности, то реальную общую картину самого завоевания.

Арабская историография также сильно разнится в подходах и в качестве. В общем, сообщения о первых фазах завоевания, с 630-х по 650-е, насыщены мифическими элементами и общими местами, вымышленными речами, диалогами и списками имен участников. Соответственно, в них недостает подробностей относительно топографии и местности, снаряжения и тактики. Некоторые сообщения о завоевании Египта и Северной Африки дает местная историографическая традиция, но в обоих случаях эти традиции досадно слабы. Завоевания начала VIII века описываются с большими различиями. Отчеты об экспедиции в Трансоксанию, собранные и обработанные Абу л-Хасаном аль-Мадаини и приведенные в «Истории» ат-Табари, намного превосходят живостью и подробностью описания главных кампаний того времени. Они полны живых эпизодов и действий, зноя и пыли и описывают поражения арабских войск с той же полнотой, как и успехи. Ни одно из других описаний не приближается настолько к реальности пограничных войн. Отчет о завоевании Испании в те же десятилетия представляет им разительный контраст. Повествование скудно, переполнено фольклорными и мифическими элементами и датами, принятыми спустя два века после событий: испанские историки тщетно пытались разобраться в этой мешанине.

Параллельно с новой арабской доминантой существовали другие, более древние культурные традиции, создававшие собственную литературу. Конечно, некоторые из ее представителей продолжали писать на греческом — языке высшей культуры. Наиболее известен из них Иоанн Дамаскин — главный представитель греческой ортодоксальной теологии VIII века. Он происходил из семьи арабских чиновников, служивших в аппарате управления Омейядов в Дамаске так же, как их предки служили византийцам. Однако святой Иоанн, как его назвали впоследствии, принадлежал к последнему поколению, которое вело дела на греческом, и к тому же он не был историком. У нас отсутствуют местные греческие исторические труды по арабскому завоеванию. Разумеется, люди за пределами Византийской территории, где греческий оставался государственным языком, продолжали писать историю на греческом. Любопытно, однако, что главный греческий отчет того периода, написанный монахом Феофаном в Константинополе, по-видимому, основан на арабских и сирийских источниках, переведенных на греческий. Независимых византийских преданий, по которым можно было бы проверить арабские сообщения, не существует.

Для историка этого периода сирийская традиция оказывается важнее греческой. Сирийцы писали на диалекте арамейского — языка семитской группы, не слишком отличающегося от иврита и арабского, но использовавшего свою, отличную от них письменность. На протяжении веков арамейский был языком разговорного общения на всем Плодородном Полумесяце, и его понимали как подданные византийских императоров в Сирии, так и подданные персидского шахиншаха в Ираке. Христос и его ученики в обыденной жизни говорили на нем же. Его еще используют в некоторых местах, особенно в маленьком сирийском городке Малула — христианском по преимуществу селении, остававшемся до недавнего времени изолированным в скалистом горном ущелье к северу от Дамаска. С приходом в Сирию христианства Библию перевели на сирийский, и во многих сельских областях, удаленных от грекоязычных городов побережья, церковные службы и все религиозные записи велись на сирийском — на языке, понятном местному населению.

Сирийская историография начального периода мусульманства имеет в основном церковное происхождение. Как и в средневековой Европе, большинство летописцев составляли монахи или священники, которых заботили прежде всего монастырь и мир вокруг него. Они выказывают не меньший интерес к суровой не по сезону погоде и к проблемам сельского хозяйства— то и другое непосредственно сказывалось на жизни монастыря, — чем к войнам и делам правителей. Прежде всего их волнует церковная политика, деяния прославленных святых, соперничество за церковные посты, злодеяния развращенных или, хуже того, впавших в ересь священнослужителей. В этом сельском мире гор и степей приход монголов воспринимается так же, как заморозки в мае или нашествие саранчи: это бремя, возложенное Господом на верующих, возможно, в наказание за их грехи, и во всяком случае его следует выносить по возможности стоически. На современный взгляд может показаться странным, что местное население и не думало браться за оружие и противостоять врагу. Их мораль гласила, что человек должен хранить верность Богу, и Бог сохранит его.

Существует и литература сопротивления, но это — апокалиптическая литература. Авторы этих сочинений ждут того дня, когда великий царь или император уничтожит власть арабов и тем ускорит наступление конца света. Придет конец нынешним страданиям и тирании, но не посредством сопротивления угнетенных, а через божественное, сверхъестественное вмешательство. Эти сочинения во многих отношениях фантастичны и эксцентричны, так что читатель XXI века вполне может удивиться, как можно было верить им или принимать их всерьез. Но они позволяют заглянуть во внутренний мир огромных масс населения Плодородного Полумесяца, завоеванного и покоренного чужаками-пришельцами. Беспомощность и фатализм, усвоенные за поколения жизни под властью далекого и безответственного правительства, по-видимому, не позволяли этим людям взяться за оружие для самозащиты: лучше положиться на молитвы в настоящем и на явление долгожданного справедливого правителя в будущем.

Были и другие немусульманские традиции исторических записей. В далекой твердыне Кавказских гор армяне исчисляли традицию летописания по меньшей мере от прихода христианства в IV веке. Относительно мусульманского завоевания хроники Себеоса представляют несколько волнующих страниц информации, в основном совпадающей с общим абрисом арабской традиции. О завоевании Египта говорит коптская хроника Иоанна Никиусского, епископа из маленького городка в дельте Нила, бывшего очевидцем событий. Хроника сохранилась только в переводе на эфиопский, часть текста утрачена, а оставшаяся часть спутанна. Об Испании рассказывает латинская хроника, созданная на юге, в завоеванном мусульманами районе. Она известна по последнему году записи как «Хроника 754 года». Наконец, в VIII веке распространилась традиция христианских летописаний на арабском, черпавшая как из христианской, так и из арабской традиций. Эти летописи иногда описывают почти современные им события и дают нам бесценную информацию, но они кратки и обрывочны, отчего многие вопросы так и остаются без ответов.

Хотя христианские летописи иногда до обидного коротки, расплывчаты и запутаны, они обеспечивают тем не менее как средство проверки, так и противоядие против материала, попавшего в более объемные и, очевидно, более приглаженные арабские рукописи. Арабские историки интересуются исключительно деяниями мусульман. Из всех неверных приводятся речи лишь византийских императоров и персидских генералов, чтобы противопоставить их возвышенную форму неизбежному последующему поражению. Случайный читатель, например, «Истории пророков и царей» ат-Табари вряд ли получит представление о том, что большая часть населения земель, которым в VIII и IX веках правили халифы, не было мусульманским, и тем более об их заботах и о том, как сказалось на них нашествие арабов. Пока они выплачивали условленные налоги и не проявляли открытой враждебности к новому режиму, их дела полностью игнорировались в хрониках новой элиты.

Письменные источники изобильны, но весьма спорны. Можем ли мы дополнить их, обратившись к археологии?

Возможно, бесстрастное свидетельство немых предметов материальной культуры даст нам более взвешенный отчет, чем эти подчищенные хроники? В какой-то мере это верно, однако археология, как и письменные источники, имеет свои ограничения и свои проблемы.

Прежде всего, ясно, что не существует прямых археологических свидетельств самого завоевания. Ни на одном поле боя не сняли урожай костей и древнего оружия, нет ни одного городка или селения, где мы могли бы указать на слой разрушений или пожара и сказать, что это, вероятно, случилось во время арабских завоеваний. Все, на что способны археологические свидетельства, это дать представления о долговременных тенденциях, нарисовать фон картины прихода арабов.

Другая проблема — обрывочный характер этих свидетельств. В Сирии, Иордании и Палестине/Израиле велись обширные раскопки, сопровождавшиеся оживленной дискуссией относительно находок и их интерпретации. Но в пустынных частях Ирака ситуация совсем иная. Политические осложнения последних тридцати лет привели к тому, что исследования и обсуждения, давшие такие богатые плоды в странах Леванта, здесь, по большому счету, просто отсутствовали. То же самое до некоторой степени относится к Ирану. Здесь исламская революция 1979 года практически прекратила раскопки и исследования, и, хотя новое поколение иранских археологов теперь берется за дело, тема перехода власти в городах Ирана от Сасанидов к исламу едва затронута.

На что способна пролить свет археология — это вопрос о населении и обществе Среднего Востока ко времени прихода арабов. В последние годы шла оживленная дискуссия о судьбе Сирии в период поздней античности. Почти не подлежит сомнению, что в первые четыре десятилетия VI века весь Левант пережил период беспрецедентного экономического и демографического подъема. Вопрос в том, продолжалось ли это процветание почти столетием позже, к приходу арабов. Сведений и статистики на этот счет не существует, а хроники дают лишь намеки на экономическое состояние. Однако археологические раскопки в городах и селениях показывают, что вторая половина VI и начало VII веков было периодом застоя, если не прямого упадка. Города, по-видимому, не росли вширь, а некоторые из них, как крупный город к востоку от Антиохии, очевидно, даже сжимались, уходя в тесный круг городской стены. Часто свидетельства допускают два толкования: археологические находки очень редко доказывают, что то или иное место или здание было действительно заброшено. Мы видим, что большие колоннады, бани и театры античности были заняты под жилье или обращены в производственные мастерские, например в гончарные. Не столь очевидно, что это значило в смысле благосостояния города: превратились ли они в полузаброшенные пустыри, или же трудолюбивые и предприимчивые горожане просто использовали их для новых целей. Большая часть свидетельств может истолковываться в обоих смыслах.

Далее, археологию одолевают современные политические проблемы. Существует один установившийся взгляд: что Палестина до прихода арабов была богатой и процветающей страной и что арабы разрушили эту идиллию и обратили большую часть страны в пустыню. Этого мнения придерживаются сионисты и другие, желающие намекнуть или даже доказать, что правление арабов погубило страну, и, следовательно, арабы недостойны править ею в наше время. Этот взгляд оспаривается, не в последнюю очередь другими израильским археологами, доказавшими, что, по крайней мере в некоторых случаях, перемены и упадок, которые обычно связывались с приходом арабов, начались гораздо раньше. Имеются также свидетельства развития рынков (например, в Бейт Шеан и Пальмире) и освоения новых земель на пустынных окраинах Сирии. Археологические свидетельства спорны и двусмысленны, и интерпретация их часто зависит от взглядов исследователя, а не основывается на чистой науке.

На более твердой почве мы оказываемся, переходя к конструктивным аспектам раннего периода правления мусульман. Как правило, гораздо легче определить время постройки здания, чем время, когда оно было заброшено. Мы находим следы ислама во многих городах, завоеванных арабами. В городских центрах строились мечети. Мечети, как и церкви, легко определяются по их плану: прямоугольные стены, молитвенный зал с колоннами и, главное, михраб — ниша, указывающая молящимся, в каком направлении лежит Мекка. Письменные источники говорят нам, что мечети возводились во многих городах вскоре после завоевания. Однако это не подтверждается археологическими свидетельствами. Только в самом конце VII века, не менее, чем через шестьдесят лет после завоевания, появляются первые сооружения мусульманской религиозной архитектуры. Первое из них — Купол Скалы в Иерусалиме, построенный после 685 года. В течение ста лет после завоевания появляются мечети в Дамаске, Иерусалиме, Джераше, Аммане, Баальбеке в Сирии, в Фустате в Египте, Истахре и, возможно, в Сузах в Иране. Должны были существовать мечети и в Ираке, и в других частях Ирана — в самом деле, нам рассказывают он них историки и арабские путешественники — но, по-видимому, ни одна из них не уцелела настолько, чтобы обеспечить археологическое доказательство. Религиозные сооружения в Иерусалиме (Купол Скалы) и в Дамаске (мечеть Омейядов) чудом пережили тринадцать столетий, поскольку были построены, чтобы доказать, красноречивее и убедительнее любых письменных текстов, богатство и власть ранних исламских государств. Мечети Омейядского периода, существовавшие в небольших городах, таких как Баальбек и Джераш, распространились и появились в мелких городах Сирии. Мечети доказывают, что через сто лет после первоначального завоевания ислам переживал подъем, но ничего не говорят нам о ходе завоеваний и о причинах побед мусульман.

Если мечети являются явным свидетельством введения нового порядка, то определить, как менялась обыденная жизнь населения, сложнее. Например, в Сирии появление мусульман не вызвало к жизни новых типов керамики. Местная керамика, обычная кухонная и столовая посуда, изготавливалась под властью мусульман так же, как при византийском правительстве. Не удивительно, что арабские завоеватели просто использовали и покупали то, что находили готовым. Только два или три века спустя появляются первые изделия мусульманского стиля, и даже тогда это была дорогая посуда для двора и элиты. Обычные гончарные изделия остались практически без изменений. Однако одну перемену мы можем отметить: это прекращение широкого импорта керамики в Сирию через Средиземное море. В поздней античности в Сирию ввозилось много столовой посуды, известной среди археологов как «африканская красная керамика» и производившейся преимущественно в Тунисе. Ее ввозили заодно с зерном и маслом, которые эта провинция поставляла в Римскую империю. Исчезновение с рынка стран, завоеванных мусульманами, этой посуды указывает на разрыв торговых связей, что соответствует картине, изображаемой письменными источниками. В них восточное Средиземноморье предстает скорее зоной конфликтов, чем большой торговой дорогой. И опять же, археология может продемонстрировать долговременное воздействие завоевания, но не ход событий того времени.

Арабское завоевание Среднего Востока относится к эпохальным событиям истории человечества. Источники, которыми мы располагаем для понимания этих событий, ограничены во многих отношениях. Мы не всегда можем, а может быть, и никогда не сможем ответить на вопросы, которые хотели бы поставить, однако, с уважением относясь к свидетельствам и работая с ними, мы достигнем более полного понимания событий.

Глава 1. ОСНОВЫ ЗАВОЕВАНИЯ

Мусульманское завоевание Среднего Востока берет начало в Аравии, и большинство сражавшихся в первых фазах этого завоевания происходили с Аравийского полуострова или из Сирийской пустыни к северу от него. Ни до, ни после мусульманского завоевания население этих мест не завоевывало больших империй вне зыбких и изменчивых границ своей родины. Принятие ислама первый и единственный раз мобилизовало воинственную энергию закаленных жителей Аравийского полуострова на вторжение в окружающий мир. Какова же была земля, вырастившая этих воинов, сумевших совершить такой обширный переворот в истории человечества?

Аравийский полуостров занимает огромное пространство. По прямой линии от юго-восточной оконечности Рас аль-Хадд в Омане до Алеппо в северо-западной части Сирийской пустыни он насчитывает 2500 километров. При использовании ездовых животных для преодоления такого расстояния потребовалось бы сто дней непрерывного пути. Координация людей и войск на таких пространствах — не простая задача, и только особые обстоятельства ранних исламских завоеваний сделали возможным ее решение.

Большая часть Аравии — пустыня, однако пустыня пустыне рознь. Если у иннуитов существует тысяча названий для разного рода снега, то у аравийцев должно было быть не меньше для наименования разных видов песка, щебня и камней. Одни пустыни, такие как знаменитая Пустая Четверть (Руб эль-Хали) в центре Южной Аравии, представляет собой песчаные барханы — ландшафт, в котором никто не может существовать и который решатся преодолеть только самые закаленные или безрассудные путешественники. Но большая часть пустынь не такова. Их поверхность чаще покрыта не песком, а россыпью камней, и эти пустынные места нетрудно пересечь. Земля чаще плоская или холмистая — эти низкие, пологие и безликие холмы с редкой растительностью в вади (речных руслах пересыхающих летом рек) для нас выглядят неприютными и непривлекательными. Но совсем иначе виделся этот ландшафт жившим здесь бедуинам. Для них каждый холм имел свое лицо и название — едва ли не собственную индивидуальность. Ложбины вади, ровные или каменистые, предлагали каждая свои блага. Обитатели Аравии хорошо знали пустыню, и, пожалуй, можно сказать, любили ее. Поэты древней Аравии с наслаждением именуют холмы и долины, где стояло лагерем, сражалось и любило их племя. Для них пустыня была и подательницей благ, и угрозой.

Арабоязычные кочевники пустыни чаще всего известны европейцам под названием бедуинов, и я в дальнейшем буду пользоваться этим термином. О живущих в пустыне арабах упоминают еще ассирийские записи от начала первого тысячелетия до нашей эры и далее. Они были неизменной принадлежностью пустынного ландшафта, однако оседлое население Плодородного Полумесяца, на информацию которого нам приходится полагаться, воспринимало их как «чужаков» — известных лишь понаслышке чужаков, изредка вторгавшихся в населенные земли для грабежа, но всегда возвращавшихся или изгоняемых в свою пустынную твердыню. Арабы почти не имели политической истории, и в древности их вожди жили и умирали, не оставив следа для потомков, кроме как в памяти своих соплеменников и подданных. В III веке нашей эры арабы оставляют заметный след в летописях. В это время царица Зенобия, жив-шая в торговом городе Пальмира на большом оазисе в глубине Сирийской пустыни, создала царство, охватившее большую часть Среднего Востока. Чтобы восстановить контроль Рима над этими областями, понадобилась серьезная кампания римского императора Аврелиана в 272 году. Царство Зенобии оказалось недолговечным, однако люди, говорившие на арабском, впервые доказали свою способность завоевывать и, хотя бы ненадолго, удерживать города Плодородного Полумесяца.

В скалистой местности к юго-востоку от Дамаска, там, где черные базальтовые скалы, окружающие плодородный Хавран, уступают место каменистым осыпям и песку Сирийской пустыни, стоял римский форт Немара. Немара был одним из самых отдаленных форпостов римского мира: расположенный вдали от портиков и фонтанов Дамаска, он затерялся в бесплодной пустыне, протянувшейся до самого Ирака. За стенами форта есть простая могила с надписью на надгробной плите. Надпись сделана древним наба-тейским письмом Петры, но язык, несомненно, арабский. Надпись увековечивает память некого Амрулькайса, сына Амра, царя всех арабов, и утверждает, что он завоевал земли Химйара в Йемене. Она сообщает также, что он умер «в благополучии» в 328 году. Это надгробие чрезвычайно интересно: единственный документ той эпохи, который показывает развитие у арабов идеи своей идентичности, отдельной от римлян, нубийцев и других. Мы не знаем, скончался ли Амрулькайс в старости в своем шатре, или в военном набеге на Сирию, или в мирном торговом путешествии к границам римского мира, или, как намекают некоторые арабские источники, обратившись перед смертью в христианство. Его последний приют символизирует как национальную идентичность древних арабов, так и их тесные контакты с Римом и Персией, владения которых граничили с их родной пустыней.

К VI веку нашей эры зародившееся самосознание арабов развилось сильнее. В этот период над Плодородным Полумесяцем доминировали две великие империи: Византин в Сирии и Палестине и персы Сасаниды в Ираке. Обе эти мощные силы вынуждены были так или иначе справляться с проблемой, которую представляли кочевые арабы на пустынных окраинах их владений. Римляне, с типичной для них предприимчивостью, проложили дороги для перемещения войск, охранявших пограничные области и возвели форты — «лимы», защищавшие богатые города и селения внутренней части страны от разграбления арабами. Поддерживать эту систему было трудно: сложно было обеспечивать людьми гарнизоны таких отдаленных фортов, как Немара, а главное, это требовало больших расходов. Если бы мы больше знали о персах Сасанидах, мы, вероятно, убедились бы, что и они сталкивались с той же проблемой.

На протяжении VI века обе великие империи пытались найти альтернативные пути защиты пустынных границ и обратились для этого к зависимым царствам. В сущности, они использовали арабов, чтобы справиться с арабами. На сирийской границе византийцы использовали могущественную династию, известную в истории как Гассаниды. Вождей Гассанидов наделили греческими административными титулами филархов и выплачивали им субсидии за то, что они поддерживали мирные отношения с бедуинами. Посредством подкупа, дипломатии и родственных союзов Гассаниды удерживали границу с пустыней, выступая посредниками между византийскими властями и кочевниками. Кроме того, они приняли христианство — правда, монофизитского толка, которые власти в Константинополе все более склонны были рассматривать как ересь. Вожди Шссанидов вели удобный полукочевой образ жизни. Весной, когда окраина пустыни покрывается свежей зеленью, они разбивали шатры в Джабийе на Галанских высотах и принимали там племенных вождей, являвшихся с визитами, чтобы засвидетельствовать свое почтение, и, несомненно, в денежном эквиваленте. В другие месяцы они располагались у большого собора Святого Сергия в северной части Сирийской пустыни, в Русафе. Они не жили в римском городе, но выстроили каменный зал для аудиенций пример-но в миле к северу. Вокруг него они разбивали свои шатры, и арабы, совершая паломничество к гробнице святого, навещали и гассанидского филарха.