— Булды, — кивнул старик и приставил костыли к стене.
Старик расположился на Богдановой койке. Сейчас он рылся в своем вещмешке.
— Не мешаю? — буркнул Костя.
Старик не понял вопроса, достал из мешка большой белый платок, расстелил его на полу. Костя подобрал ноги. Старик снял халат, под халатом был пиджак с медалями.
Встав коленями на платок, старик стоймя поставил на тумбочку папаху, сложил перед собой на груди руки, закрыл глаза и сказал, как в кино:
— Аллаху акбар…
И начал тихо стонать по-своему — молился. В промежутках между бормотаниями он проводил руками по лицу и груди. Медали на пиджаке позвякивали, когда он нагибался.
— Аллаху акбар, — сказал старик и со скрипом стал подниматься.
Потом стащил на пол матрац и лег на него, укрывши голову платком. И тут же захрапел.
Костя принес из каптерки свою шинель и набросил на старика.
Заложив руки за спину, Мороз медленно брел по бетонке, Костя плелся за ним.
— Чего ты все ноешь?! — обернулся к нему старшина, хотя Костя молчал. Русский язык не понимаешь! Сказано: ступай в роту.
— Билеты у нас… Мне домой…
— Домой!.. — прошипел Мороз. — Ты ж на поверке торчал, дурень!.. Сводку в штаб дивизии послали, кто участвовал… пофамильно… Губарь-то помер!
— Не я же! — простонал Костя.
— А кто? Дед пихто?
Мороз остановился у входа в казарму, поднял с земли вырванную дверь. Костя дернулся помочь.
— Не лезь! — Мороз прислонил дверь к стене казармы. — Все равно не поедешь! Пока то-сё… Кто губаря, кто закоперщик… Ицкович-то поумней тебя, не светился. Так что билет свой Бурмистрову отдай, он пошлет кого, хоть деньги получишь.
— А Ицкович?
— А Ицкович пусть едет.
— Фишель?! — ахнул Костя. — Так ведь это же он…
— Что он? — Мороз обернулся.
— Он… губаря…
1987
На подлодке золотой
1
Посадили Ваню Серова на пятом курсе Иняза за перепечатку «Архипелага».
В лагере предложили выйти досрочно, но с условием — постучать.
Стучать не хотелось. Ванька мурыжил оперов изо всех сил, и, не добившись от него никакого толку, они сдали его солагерникам. Ночью его чуть не зарезали. Ванька башкой пробил верхнюю шпонку и, чудом живой, убежал на вахту.
Потом полежал в больничке, оклемался.