Воспоминания кавалерист-девицы армии Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Лакей принес блюдо, на котором стояли два бокала и графин. Первый консул разлил напиток и оказал мне честь, предложив выпить вместе с ним. В тот день, равно как и сорок лет спустя, я не могу сказать, что это был за ликер. Жозефина говорила о моем будущем. Первый консул решил, что я должна остаться в Сен-Клу, что мне нет необходимости возвращаться в Париж.

— Сан-Жен будет твоей камеристкой, — весело сказал он Жозефине.

Я ответила, что согласна, но при условии, что продолжу носить мужскую одежду. Жозефина решила, что мне легко будет найти занятие либо при ней, либо в замке. Первый консул отдал приказ, чтобы мне приготовили комнату. В то время все зубы еще были у меня на месте и в прекрасном состоянии, как у молодой собаки. Жозефина спросила меня, что я делаю, чтобы ухаживать за ними, и какой порошок я использую, чтобы они были такими белыми.

— Боже мой, мадам, — ответила я, — все это потому, что я много лет ем армейский хлеб. Не желаете ли попробовать?

Тут Первому консулу доложили, что не могут найти жилища для женщины, что все подходящие комнаты поблизости уже заняты.

— С чего вы взяли, что это женщина? — спросил он. — Разве по униформе не видно, что это драгун? Поселите драгуна Сан-Жен рядом с Кафарелли[62] и Дюпа,[63] уверяю, что он не пропустит построения.

Человек, одетый в черное, проводил меня в мою комнату, неся мешочек с деньгами, который он положил потом на комод. Это был подарок мадам Бонапарт; там было девятьсот франков. Дом, в который я вошла, был хорошим, а дебют — многообещающим. В тот же вечер я имела случай говорить с генералом Виктором.[64]

— За обедом много говорили о Сан-Жен, — сказал мне он. — Первый консул желает ей добра, все тут благоволят Сан-Жен, удача находится в руках Сан-Жен.

Но провидение распорядилось по-другому. Оно дало мне авантюрный дух и потребность в активных действиях, что плохо вязалось с чудесной, но монотонной жизнью бездельника во дворце Сен-Клу. Когда я обошла весь парк и разведала все его аллеи, когда я поиграла со всеми газелями и выучила почти наизусть все книги, которые мне дал господин Денон, я начала испытывать несказанную скуку. Аппетит куда-то пропал, хотя обеды, подаваемые лакеями, и были великолепными, но есть-то мне приходилось в одиночестве. Господин Денон посоветовал мне закрыться ото всех. Совет этот, конечно, был хорош; такой образованный человек, как господин Денон, знавший все и обо всем, должен был знать, как нужно себя вести при дворе, будь то важная фигура или кто-то из слуг; но я находила ужасно тоскливым положение, при котором я должна была ото всех прятаться. Все эти придворные дамы, которых я встречала на каждом шагу, в каждой комнате и за каждым поворотом коридора и которые рассматривали меня, как какое-то диковинное животное, были мне отвратительны. На одиннадцатый день утром я проснулась с головной болью и сказала себе, что такая жизнь невыносима.

Я оделась и пошла подышать воздухом в парк. Мусташ, первый курьер Первого консула, проходил по той же аллее, что и я. Он догнал меня, и я, позабыв про все данные мне советы, открылась этому человеку с военной, как мне показалось, выправкой. Из всего моего окружения, в котором я вынуждена была находиться в течение этих нескончаемых дней, он один мог меня понять. Я рассказала ему обо всем, что мучило меня. Он предложил мне прийти позавтракать к нему домой, в маленький домик, который у него был в деревне Сен-Клу. Во время завтрака я не прекращала жаловаться, а он слушал меня, как старый и самый настоящий друг. За десертом я сказала:

— Все решено, мой дорогой Мусташ. Если вы испытываете дружеские чувства к храброму драгуну, который изнемог уже в своем несчастье, вы предоставите тому доказательство. Помогите мне найти карету, чтобы вернуться в Париж, и добудьте без скандала из моей комнаты мою дорожную сумку, где лежат девятьсот франков, которые мне дала мадам Бонапарт. Я хочу исчезнуть, ни с кем не попрощавшись; так как я очень боюсь, что меня вынудят остаться.

Первый курьер, который был военным человеком, но сумел найти в себе силы приспособиться к жизни при дворе, ответил, что все сделает, если я немного подожду. Он мог бы мне заявить, что уезжать так резко — это противоречит всем правилам вежливости, что у него было больше времени, чтобы привыкнуть к своему нынешнему блестящему положению, что я рискую показаться неблагодарной по отношению к столь благосклонным и знаменитым хозяевам. Но он даже не стал пытаться это сделать, он просто пожалел меня и посочувствовал мне. Без сомнения, его наивная душа, как и моя, полностью отдалась во власть ситуации и была неспособна думать и предусматривать последствия.

Когда драгоценная сумка была забрана из моей комнаты, я украдкой улизнула, почти бежала из прекрасного замка Сен-Клу, куда я совсем недавно попала столь шумно, на белом коне и с видом триумфатора. Вот так хорошие советы господина Денона, попавшие в неправильную голову, не дали никакого положительного результата. Вот так, несмотря на волю величайшего гения всех времен, человека, который даровал троны, пророчество генерала Виктора не сбылось, и мадемуазель Сан-Жен упустила свою удачу.

Девятьсот франков послужили мне, если выражаться по-солдатски, на то, чтобы набить животы драгун в казарме Аве-Мария. Мой полковник был рад моему возвращению и тому, что я пожертвовала удачей, отдав предпочтение воинской службе, он живо пожал мне руку. Он мне поклялся, что пока он будет командовать полком, его маленький драгун Сан-Жен всегда будет иметь кусок хлеба.

Глава XI

И вот я снова стала драгуном-добровольцем, поселившимся на улице де Фурси, приходящим в казарму Аве-Мария на перекличку, проходящим гарнизонную службу и ходящим на Королевскую площадь на пешие маневры; согласно приказу военного министерства, драгуны обязаны были служить как кавалеристами, так и пехотинцами. Нас также обучали плавать, как людей, так и лошадей. Мы переплывали Сену в районе острова Лувьер, рядом с местом, где сейчас находится Аустерлицкий мост. А еще нас обучали брать на лошадь пехотинца. Мы освобождали стремя с левой стороны лошади и оставляли его пехотинцу, который залезал на лошадь, как мог, и устраивался позади суконного чемодана.

Мне пришлось перенести тяжелое горе. Чтобы соответствовать пожеланиям Первого консула, командиры частей начали требовать от солдат стрижки их косичек и хвостов. У меня были очень красивые волосы; я носила напудренную прическу с очень длинным хвостом, который я, забавляясь, заправляла за ремень. Перро, полковой цирюльник, обстриг все головы, за исключением моей. Заманчивые предложения от моих начальников, обещания, угрозы — ничто не могло заставить меня капитулировать. Однажды утром Перро появился, как обычно, чтобы подровнять мне волосы. Я устроилась на стуле, а он набросил простыню мне на плечи и достал из кармана книгу.

— Я принес, — сказал он, — новую книгу, она очень интересная.

Я взяла книгу, это был роман. Я увлеклась чтением, и Перро куда-то исчез; мысленно я оказалась на сто льё от моей комнаты. Вдруг я почувствовала что-то холодное у себя на затылке; я тут же вернулась к действительности и к Перро. Помилуй, боже! Рядом с собой, справа, мои глаза различили огромный пучок моих прекрасных волос, валявшийся на полу. Я потянулась рукой к затылку; он был обстрижен, и я испытала чувство глубочайшей обиды, перемешанной с позором. Перро предусмотрительно выбежал за дверь на лестницу; я бросилась за ним следом, побежала по улице прямо в простыне и тапочках, но с саблей в руках. Но монстр был впереди меня и сумел скрыться.

Примерно в это же время я была приглашена к генералу Ланну.[65] Он показал мне свою ногу, покалеченную неприятельским огнем.

— Не правда ли, Сан-Жен, — сказал он, смеясь, — как обидно? Какая была красивая нога! Увы!

Он и не подозревал, что австрийское ядро очень скоро оторвет ему обе ноги под Ваграмом, что и станет причиной его смерти.[66] Потом он заговорил о ранах, полученных мной, о лошадях, которые были подо мной убиты. Я дала ему полный отчет об этом.

— Что меня больше всего бесит, — добавила я, — так это то, что из четырех убитых лошадей три были моей собственностью. Что касается той, на которой я возила дивизионные бумаги при Дронеро, то хоть она была и не моя, но и полку она тоже не принадлежала.

— Итого, как я понимаю, государство должно возместить тебе стоимость этих четырех лошадей. Ты же за них заплатила, не так ли?

— Я пыталась что-то сделать, но бюрократы все собаки или черепахи, и я отказалась от этой затеи.

— Ничего, я сам заплачу тебе за это. Завтра будет большой парад в Тюильри, приходи сюда пораньше, я возьму тебя с собой, и твое дело разрешится.

На следующий день действительно генерал посадил меня в карету вместе с собой, мадемуазель Геэнек,[67] на которой он вскоре должен был жениться, и отцом этой молодой и красивой девушки. Когда мы вышли у большой лестницы дворца, господина Геэнека и его прекрасную дочь встретила группа высших офицеров и адъютантов. Их провели к большому окну, из которого можно было наблюдать за зрелищем. Генерал сказал мне:

— Держись меня и не отставай.

Потом он вошел в большой салон, который теперь называется салоном маршалов. Привратники почтительно открыли перед ним двери. Я приготовилась войти вслед за ним, но привратники оттеснили меня, и дверь закрылась. Вы понимаете, что я не буквально поняла слова генерала: у меня был вид мальчика из хора на мессе, прислуживающего господину кюре. Понятно, что генерал и собирался довести меня только досюда; в противном случае хватило бы одного его слова, чтобы привратники пропустили меня. Но я разозлилась, обозвала привратников деревенщинами и штафирками. Они тоже разозлились, а я схватила одного из них за белый галстук. Они стали звать на помощь. Поднялся шум, это был страшный скандал. И тут дверь салона открылась изнутри. Генерал Ланн появился на пороге. Он посмотрел на потасовку, а потом обратился к Первому консулу, стоявшему в нескольких шагах от него:

— Смотри, это Сан-Жен собственной персоной. Посмотри, какой шум она подняла в твоем доме: она бьет твоих привратников.

[62] Кафарелли дю Фальга, Мари-Франсуа-Огюст (1766–1849) — бригадный генерал (1800), дивизионный генерал (1805), с 1805 года — губернатор Тюильри.

[63] Дюпа, Пьер-Луи (1761 — 182) — бригадный генерал с 1803 года. В декабре 1805 года он был повышен в чине до дивизионного генерала. Граф Империи. Во время осады Тулона он был адъютантом генерала Карто, потом сражался в Италии и Египте. После возвращения во Францию был главным дворцовым адъютантом и полковником гвардейских мамелюков.

[64] Виктор, Перрен-Клод (1764–1841) — бригадный генерал (1793), дивизионный генерал (1797). Будущий маршал Империи, герцог Беллюнский.

[65] Ланн, Жан (1769–1809) — бригадный генерал (1796), дивизионный генерал (1799). Будущий маршал Империи, герцог Монтебелло. Ближайший друг Наполеона.

[66] Маршал Ланн был смертельно ранен не под Ваграмом, а в сражении при Эсслинге 25 мая 1809 года. Австрийское ядро перебило ему обе ноги. Доктор Ларрей ампутировал ему одну ногу, но не сумел остановить гангрену. 30 мая Ланн умер, ему было всего сорок лет.

[67] Геэнек, Луиза-Антуанетта (1782–1856) — одна из первых красавиц Парижа. Она стала женой Ланна 16 сентября 1800 года. От этого брака у них родилось три сына и дочь. Ее отец был финансистом, управляющим государственными водами и лесами.