Воспоминания кавалерист-девицы армии Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Предисловие к русскому изданию

Военная история Франции богата подвигами, совершенными женщинами. Самой знаменитой из них, без сомнения, является Жанна д’Арк. А ведь были еще десятки отважных женщин-воинов, отличившихся на полях сражений, имена которых не так известны широкой публике. Одной из них является женщина-драгун Тереза Фигёр — главная героиня этой книги.

История не оставила нам ни одного ее изображения, так что о том, как она выглядела, мы можем только догадываться. Зато до нас дошли ее воспоминания, которые мы и предлагаем на суд читателей.

Настоящая книга представляет собой полный перевод этих воспоминаний. В оригинале книга называется «Кампании мадемуазель Терезы Фигёр, ныне вдовы Сюттер, бывшего драгуна 15-го и 9-го полков, с 1793 по 1815 год». Книга эта была издана в Париже в 1842 году и представляет собой литературную обработку рассказов Терезы Фигёр, выполненную неким Сен-Жерменом Ледюком.

Воспоминания эти интересны тем, что в них показана драматическая история Франции времен Великой французской революции, Консульства, Империи и Реставрации. Но написана эта история не профессиональным историком, а простой и бесхитростной непосредственной участницей всех этих событий. Это как бы история, увиденная «снизу» и соответствующим образом интерпретированная. Отметим, что Тереза Фигёр была настоящим драгуном, участвовала во многих боях, была ранена. Обстоятельства сложились так, что она была хорошо знакома с Наполеоном и его ближайшими соратниками. Характеристики, выданные Терезой всем этим людям, ее описания армейского быта и условий, в которых в то время содержались пленные, представляют большой интерес.

На русском языке воспоминания Терезы Фигёр публикуются впервые.

Глава I

Мой отец, Пьер Фигёр, был сыном мельника из Понтуаза. Он женился на Клодине Виар из деревни Талмэ, что находится в шести льё[1] от Дижона. У Клодины Виар в венах текла благородная кровь; ее мать была дочерью дворянина: я вспоминаю, как в детстве видела старинные дворянские грамоты, в которых он назывался сеньором де… и других мест, всего одиннадцати деревень. Моему отцу, хотя он и был крупным торговцем семенами в Эпинэ, рядом с Монморанси, пришлось преодолеть определенные сложности, чтобы добиться руки моей матери.

В момент моего рождения мать жила в Талмэ в своей семье. Поэтому я и получилась бургундкой, совсем как шевалье д’Эон,[2] хотя должна была бы появиться на свет в Эпинэ, в городе, где проказничал в это время в лавке родителей ребенок, который станет потом маршалом Мэзоном;[3] где сорок лет спустя выйдет из слесарной мастерской, унося с собой придуманные им и отлитые вручную орудия, господин Мюло,[4] который прославится тем, что пророет знаменитый Гренельский колодец.

Моя бедная мать умерла, произведя меня на свет, 17 января 1774 года. Таким образом, я была из тех детей, которые никогда не говорили нежно слово «мама», более того, я даже была из числа еще более несчастных, вынужденных называть «мамой» постороннюю женщину (мой отец снова женился через несколько лет).

Его второй женой была мельничиха из Жибе, что находится между Рюэйем и Нантерром. Мы жили на мельнице. Я искренне сожалела о конфетах мадемуазель Бертен, королевской модистки, о ее красивом доме и саде в Эпинэ, где я проводила время, обласканная ею, где аббат Латтеньян объявил, слегка похлопав меня по щеке, что я буду очень умной, когда подрасту.

Главное воспоминание, которое я сохранила о своей мачехе, состояло в том, что она совсем не обладала таким качеством, как трезвость. Возможно, у нее еще было и несколько более серьезных недостатков, так как мир в семье продолжался недолго. Мой отец оставил веселую мельничиху один на один с бутылкой, а сам арендовал мельницу в Шоффуре, рядом с Сен-Дени.

Мне было примерно девять лет, когда смерть забрала его у меня. Таким образом, я стала полной сиротой, без отца и без матери, одной во всем мире. На момент смерти моей матери опись того, чем обладал мой отец, увеличилась до сорока тысяч ливров,[5] по тем временам это была хорошая сумма; но его дела пошли неважно после второго брака. Мой опекун Пьер Ледрю, булочник из Монморанси, рассказывал об этом, и это меня не слишком испугало, уверяю вас. Моя мачеха не хотела и слышать обо мне, а мой опекун не мог разместить меня у себя; тогда месье Лефевр, мельник из Копена, что неподалеку от Шоффура, забрал меня к себе.

Я была поистине дьяволенком, обожавшим отцовских лошадей и изводившим мальчика, водившего их на водопой, чтобы он посадил меня у себя за спиной. Я умела кричать «Но!» и «Пру!», умела свистеть, умела швыряться камнями. Один военный, драгун, который часто заходил к моему отцу, подружился со мной и стал называть меня своей женушкой. А я называла его своим мужем и обожала надевать его каску себе на голову. Однажды, когда он поссорился с другим военным и они вышли, угрожая друг другу, я побежала за ними, заявилась на место предполагаемого боя, на поле спаржи; схватила руками их вынутые сабли; короче, я сделала так, что два противника обнялись, а мой «муж» взял меня, совершенно счастливую, на руки. Это было первым проявлением моего драгунского призвания. Небрежное отношение к деньгам имело к этому неменьшее отношение. За некоторое время до смерти мой отец дал мне небольшую свинцовую копилку, которую я приняла с благоговением. Позже из любопытства я проверила ее содержимое. Там находилось несколько больших белых монет, которые я переложила в свой фартук. Мне показалось, что они отлично подходят, чтобы быть битками для игры в классики на площади перед церковью. Первая белая монета, которую я достала взамен обычного камня, восхитила моих товарищей, а вскоре и алчность некоторых из их матерей. Тут же нашлись милостивые души, предложившие мне поменять каждую из моих шестиливровых экю на великолепное новенькое су.[6] Я, добрый ребенок, маленькая девочка, имевшая свои представления о жизни, не замедлила принять такое «заманчивое» предложение.

Это все, что мне досталось в наследство от родителей. Я полагаю, что мое состояние, если бы оно у меня осталось, преобразовалось бы в ассигнаты[7] из большой национальной копилки или во что-то другое примерно так же, как и мои белые битки преобразовались в красивые медные кругляши на мостовой.

Однако мой дядя, брат моей матери, которого звали Жозеф Виар, служивший су-лейтенантом в Дьеннском пехотном полку, забрал меня и отвез в дом месье Мюидебле, владельца прачечной в Рюэйе.

Даже сейчас, когда мне шестьдесят девять лет, когда мне случается вспоминать о тех счастливых годах, что я провела в этом доме в Рюэйе у добряка Мюидебле, глаза мои наполняются слезами. Там я познакомилась с Клеманом Сюттером, человеком, которого я любила больше всех на свете, человеком, чью фамилию я имею честь сейчас носить. Мой дорогой Клеман! Твой портрет, медаль и почетный крест — вот все, что у меня осталось от тебя.

Мне шел десятый год, Клеману было больше одиннадцати; он и его сестра-двойняшка Виктуар стали моими лучшими товарищами, моими настоящими сердечными друзьями. Представьте себе великолепного блондина, вполне напоминавшего уже мужчину в пять футов одиннадцать дюймов ростом,[8] которым он вскоре станет, кровь с молоком, со светло-голубыми глазами, смотрящими на вас удивительно нежно, во всем облике искренность, смесь спокойной отваги и доброты, которые я встречала лишь иногда у швейцарцев и немцев. Собственно, этот рюэйский блондин и родился от отца-швейцарца, служившего в швейцарском полку, стоявшем в этой деревне. Маленький Клеман стал барабанщиком. Его особым образом причесали, выдали униформу и почти плоскую треуголку, украшенную серебряным галуном, которую он стал носить, сдвинув на правое ухо; его припудренные и заплетенные в косу волосы были взбиты на голове при помощи расчески. Для того чтобы прически были единообразными, унтер-офицеры, солдаты и барабанщики носили с обеих сторон головы трубочки из белого металла, которые подходили к цвету напудренных волос. В его красивой ярко-красной униформе, стянутой на груди и с широкими фалдами, в его белом жилете с пуговицами из желтого металла, в его штанах и огромных белых гетрах с подвязками он сверкал, как солнце.

Служба одиннадцатилетнего барабанщика не была слишком суровой; Клеман также успевал работать помощником у кондитера, и его чаще можно было видеть в куртке и хлопчатобумажном колпаке. А кроме того, он ходил в школу.

Учителем в школе был сын владельца прачечной, который, помимо этого, еще помогал своим родителям оплетать соломой стулья. Я слышала разговоры о совместительстве при нынешнем правительстве; как видите, в те времена в Рюэйе это уже вовсю практиковалось. Наш замечательный учитель! Похоже, все остальные ученики не доставляли ему столько забот, сколько Клеман, Виктуар и я. Он зарабатывал с каждого ученика по десять-двенадцать солей[9] в месяц. Наша троица регулярно прогуливала уроки, это было составной частью наших принципов. Мы предпочитали чистое небо, свежий воздух, тропинки, обрамленные боярышником, дикую природу, а не темные противные стены и скучные страницы букваря. Когда звенел школьный звонок, мы хватались за руки и бежали в лес под Мальмезоном или, забирая чуть-чуть левее, к прудам Бержери, лесам Сен-Клу или Сен-Кукуфа. Виктуар собирала землянику и цветы, я же вооружалась палкой и рубила кусты, стараясь спугнуть зайца. Клеман бегал искать гнезда птиц и приносил их нам. Почти всегда Виктуар и я, пересчитав яйца, требовали, чтобы он снова лез на дерево и возвращал гнездо на место. Великолепный маленький швейцарец всегда соглашался и не заставлял себя долго упрашивать.

Только плохая погода удерживала нас в деревне, на беду ученому сыну владельца прачечной, который в это время вел уроки! Или на беду его хозяйке! Ведра, хозяйку и школьного учителя мы ненавидели одинаково. Тайком ото всех, прячась за изгородью, мы втроем налетали и переворачивали ведра, выбивая им дно. Мы попортили больше ведер, чем скамеек.

Не знаю, сколько проклятий принесли нам наши подвиги. К ним добавлялись и другие, благодаря которым нас не любил кондитер, у которого работал Клеман. Все пышки, все ватрушки, доверенные подмастерью-барабанщику, не доходили до положенного адресата. Некоторые из них попадали к его подружке Терезе и сестре Виктуар, некоторые — в желудок самого гурмана. Возвращаясь потом в кондитерскую, Клеман каждый раз придумывал что-то в свое оправдание: то огромная собака напала на него и повалила на землю вместе с корзиной, то еще что-то. Кондитер, заметивший во мне склонность к тому, чтобы всегда и при любых обстоятельствах говорить правду, подвергал меня допросу. Я краснела, что-то бормотала в ответ, а потом во всем признавалась. На следующий день Клеман говорил мне:

— Тереза, ты никогда не научишься врать. Из-за тебя я опять получил взбучку; но ничего, ты все равно храбрая девочка, и за это я тебя люблю.

Наше первое причастие было у нас троих в один день. После того, как мы начали изучать катехизис[10] и готовиться к исповеди перед господином кюре, наши подвиги с ведрами и пышками пришлось прекратить. В тот день я почувствовала настоящий прилив жалости; из самой глубины моего сердца и очень искренне я пообещала Богу быть умной и никогда не забывать его святого имени. Если первую часть этого своего обещания я выполняла не слишком строго, то что касается второй его части, то я не побоюсь заявить, что в течение всей моей жизни, полной приключений, я ни разу о ней не забыла. Клеман был в своей великолепной униформе, а его левый рукав был украшен широкой белой лентой, из которой был сделан пышный бант. Он показался мне еще более красивым, чем обычно. После церемонии я пошла на прогулку в своем белом платье и вуали.

— Боже мой, Тереза! — воскликнул Клеман. — Какая ты была красивая во время мессы! Ты была похожа на невесту.

Мое сердце погрузилось в нежное блаженство. Его и его сестру я готова была любить еще больше, если бы это было возможно. Ох! Как первое причастие привязывает людей. Не забывайте, что все это происходило до 1789 года.

Но даже у детей не бывает вечного блаженства. Первое причастие прошло, и наступило время расставаться! Однажды появился мой дядя и объявил, что собирается отвезти меня в Авиньон. Что за Авиньон? Никто в Рюэйе не мог ответить на этот вопрос. Мой дядя сказал, что это город в ста шестидесяти льё от Рюэйя: но это же целый мир, который встанет между мной и моими друзьями! Рыдая, мы вынуждены были попрощаться. Виктуар пообещала всегда помнить о своей милой Терезе. Клеман выругался, как настоящий солдат, стал пунцово-красным и выразил сожаление о том, что был ленивым и так и не научился писать. Со своей стороны, я не осмелилась проклинать наши прогулы: им я была обязана высшими удовольствиями моей жизни; но я дала молчаливый обет, гордость не позволила мне сказать об этом вслух, при первой же возможности продолжить образование, в котором я так мало преуспела.

Глава II

Мне было одиннадцать с половиной лет, когда я приехала в Авиньон. Дядя поместил меня на содержание к одной торговке сукном. Я прошу у вас разрешения не называть ее имени, у меня есть на это причина. По мере взросления и по мере формирования моего сознания некоторые обстоятельства заставили меня потом подумать, что эта милая женщина не была в душе таким уж безжалостным скупердяем, и что в период моего пребывания в ее доме мне приходилось слышать не только звон монет, но и какие-то нежные слова. Я быстро пробегусь по этому периоду моей жизни, в который я немного наверстала время моего прекрасного детства, не скажу потерянное, но потраченное в основном на невинные развлечения. Я научилась отмерять локти,[11] вести бухгалтерию, шить, разбираться в тряпках и т. д. Но я должна признать, что не находила во всем этом особой прелести. Вкус к активной, бродячей жизни, рано развившийся во мне, каждый раз брал верх. Грудь моя требовала свежего воздуха; в лавке я страдала, за прилавком мне казалось, что я засыхаю.

Разразилась революция, но почти четыре года я почти ничего не знала о ней. Незаметно мне исполнилось восемнадцать лет. Моя мечтательность имела то преимущество, что отвлекала меня от большой политики. Однако я чувствовала себя склонной к роялизму. Что касается маленького Клемана, то с момента моего отъезда из Рюэйя я ничего не слышала о нем и теперь метала громы и молнии в адрес бандитов, убивавших швейцарцев 10 августа.[12] Из уважения к своему дяде я повторяла вместе с ним, что Франция обесчещена тем, что отправила на эшафот своего короля. Наконец, наступило 2 июня 1793 года и изгнание представителей партии Жиронды.[13] В Авиньоне, как и повсюду на юге Франции, вспыхнуло восстание против декретов Национального Конвента. Контрреволюционное движение направлялось роялистами, начавшими маскироваться под жирондистов.

[1] Льё = 2000 туазов = 3898 метров.

[2] Эон де Бомон, Шарль-Женевье, шевалье де (1728–1810) — знаменитый авантюрист, дипломат, тайный агент Людовика XV, работавший, переодевшись в женское платье. Добился расположения русской императрицы Елизаветы Петровны и сыграл большую роль в сближении Франции и России.

[3] Мэзон, Николя-Жозеф (1771–1840) — уроженец Эпинэ, бригадный генерал (1806), дивизионный генерал (1812), маршал Франции (1829), министр иностранных дел и военный министр.

[4] Мюло, Луи-Жорж (1792–1872) — уроженец Эпинэ, инженер, в 1838 году построил в Париже большой Гренельский артезианский колодец (глубина 548 метров) для снабжения города питьевой водой.

[5] Ливр — старинная французская монета. После появления франка, в 1795 году, 81 ливр стал равен 80 франкам, то есть ливр — это практически эквивалент франка.

[6] 1 экю равнялся 6 ливрам, а в 1 ливре было 20 су. Таким образом, девочку обманули в 120 раз.

[7] Ассигнаты — бумажные деньги, выпускавшиеся во время революции и быстро падавшие в цене вследствие спекуляции и нехватки товаров.

[8] 1 фут был равен 0,3248 м, а один дюйм — 0,0270 м. Таким образом, рост Клемана Сюттера составит примерно 1,92 м.

[9] Соль — старинная денежная единица Франции (1 ливр = 20 солей, 1 соль = 12 денье).

[10] Катехизис — общедоступный, изложенный в виде вопросов и ответов учебник исповедания христианской веры.

[11] Локоть — мера длины. Во Франции она равнялась примерно 120 см.

[12] 10 августа 1792 года в Париже вспыхнуло восстание, сопровождавшееся избиением швейцарской стражи, охранявшей королевский дворец. Король Людовик XVI со своим семейством нашел приют в Законодательном собрании, но последнее в его же присутствии постановило отрешить его от власти и взять под арест, а для решения вопроса о будущем устройстве Франции созвать чрезвычайное собрание под названием Национального Конвента. Вскоре король был признан виновным в заговоре против свободы нации и казнен 21 января 1793 года.

[13] Жиронда — партия буржуазных республиканцев, выражавшая интересы крупной торгово-промышленной буржуазии. Название это объясняется тем, что ее наиболее видные представители были выбраны в Законодательное собрание, а затем в Конвент от департамента Жиронда. До 2 июня 1793 года жирондисты занимали господствующее положение в Конвенте. После народного восстания 31 мая — 2 июня 1793 года к власти пришли якобинцы (левые экстремисты, сторонники революционной диктатуры) во главе с Робеспьером, Кутоном и Сен-Жюстом. Начался жесточайший и ничем не контролируемый революционный террор. Конвент сосредоточил в себе исполнительную и законодательную власти и стал управлять страной, как абсолютный монарх.