Воспоминания кавалерист-девицы армии Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Для девушки замужество — это серьезное дело, заставляющее хорошенько призадуматься. Накануне я не спала всю ночь. Ведь я навсегда должна была отдать кому-то свою свободу; я ведь не буду уже больше маленьким драгуном Сан-Жен, неугомонным, шумным, режущим правду-матку всем окружающим, избалованным ребенком, которому прощались тысячи капризов, танцующим по кабачкам после обеда в штабе. У меня будет уровень моего мужа, я буду гражданкой генерал-адъютантшей. А это значило, что необходимо будет соблюдать этикет; надо будет следить за собой, быть всегда серьезной. А мой муж будет показывать свою ревность, вести себя как тиран; а это означало бы постоянную борьбу, выклянчивание денег. Подобные мысли испугали меня. На минуту я вспомнила свои детские игры и моего маленького друга Клемана, день нашего первого причастия, когда я выглядела красивой, как настоящая невеста. Моя бедная голова к утру готова была расколоться на части.

Она была тяжелой и совершенно пустой, когда я одевалась и слушала последние советы своего дяди. Генерал-адъютант явился и объявил, что уже время идти в муниципалитет. Я не смогла удержаться и тяжело вздохнула. Мне показалось, что время летит слишком быстро. Наши свидетели и многочисленные друзья, окружавшие меня, походили на скорбный кортеж, готовившийся сопровождать жертву к месту казни. Когда мы пришли в зал, где нас ждал служащий муниципалитета, скамейки показались мне грязными, а стены — ужасно голыми; забавная притязательность, скажете вы, для невесты, проведшей часть жизни на гауптвахте; но покажите мне невесту, которая не была бы требовательной? Служащий был плохо одет, выглядел мерзко и всем своим видом портил настроение.

Новобрачные подошли к нему и встали перед ним, оба молодые, оба одетые совершенно одинаково: форменный мундир с белым жилетом, белые короткие штаны, шелковые чулки, золотые пряжки на башмаках; у обоих на боку висела шпага, оба под мышкой держали сверкающие каски. Служащий же явно был более привычен к большим различиям между новобрачными. Наша пара, представшая перед ним в одинаковой униформе, удивила его. Он счел хорошим тоном изобразить это удивление на своем уродливом лице. Потом он уставился мне прямо в глаза и сказал:

— Прежде всего я хотел бы спросить у стоящих передо мной граждан, кто из них невеста?

Все вокруг разразились диким хохотом. Я почувствовала, что бледнею от ярости, и уже подняла руку, чтобы врезать ему по щеке. Но тут я заметила, что и мой жених вполне разделяет всеобщее веселье; и тогда я вылила на него все свое негодование. Я заявила ему, что он пьян и может хоть обхохотаться, но я не хочу больше быть его женой; что я пришла сюда не по своему желанию, но теперь, к счастью, все кончено. После этого я резко повернулась, побежала к двери и выскочила на улицу.

Пока приглашенные на свадьбу продолжали хохотать, пока жених терял время, приходя в себя от изумления и пытаясь найти меня посреди толпы одетых в одинаковую униформу драгун, даже не предполагая, что я действительно могла так быстро уйти, я побежала в конюшню и оседлала свою лошадь. Через десять минут я уже скакала в белых штанах и шелковых чулках по дороге на Нарбонн. Я не останавливаясь проделала путь, отделявший Перпиньян от этого города, и явилась просить убежища у женщин, которые одарили меня своей добротой: они воистину были сестрами милосердия.

Моя выходка очень походила на дезертирство. Эти любезные женщины написали моему полковнику, чтобы уладить дело. Больше и речи не могло идти ни о какой свадьбе. Когда я вернулась в Перпиньян, я обнаружила, что моего жениха посадили в тюрьму Кастийе. Его дядя, генерал С.’,[46] воспользовался тем предлогом, что его племянник потерял полдня и целую ночь в испанском лагере из-за бала, от которого я не захотела отказаться. Строгость дорогого дядюшки на самом деле была вызвана экстравагантной попыткой своего племянника жениться. Другой причиной, по-видимому, было то, что он сам, противный старикашка, имел определенные виды на мой счет; впрочем, они не доходили до уровня руки, зато были остановлены на уровне моего колена. Чтобы охладить его пыл, я вынуждена была плеснуть в его красное лицо целую чашку чая. Тогда привычка пить чай еще не была всеобщей, но посягатель на меня был эльзасцем и чаевничал каждый вечер.

Избежав таким образом суровой жизни домохозяйки, малышка Сан-Жен вновь вернулась к своим повадкам повесы. Иногда мой полковник, великолепный гражданин Бодран, который уже был немолод, терял от этого голову. Я вспоминаю, как однажды, сидя на гауптвахте вместе с одним из моих товарищей, сохранившим, несмотря на имевшийся порядок, свою трубку и огниво, я подожгла солому, постеленную на полу, рискуя заживо сжечь и своего товарища, и саму себя, только потому, что мне не открывали дверь. Мою ярость можно было понять; в этот вечер должен был быть бал у жены генерал-инспектора, и я была на него приглашена. Тогда полковник запер меня одну в амбаре двухэтажного дома, который использовался для хранения фуража. Мне повезло, я нашла там несколько кем-то забытых ремней, несколько кусков веревки, и я воспользовалась ими, чтобы ночью выбраться на улицу. Я спрыгнула почти на спину часовому; он страшно испугался. Я побежала, несмотря на его крики: стой, стой! Мне удалось удрать, и я заявилась на бал. Было еще рано; хозяйка дома была окружена одними женщинами. Я рассказала свою историю и из женской солидарности получила общую защиту от гнева полковника. Из соображений благотворительности я всегда вменяла себе в обязанность танцевать с дурнушками, бедными девушками, перезрелыми незамужними дамами; поэтому хозяйка дома меня обожала. Несколько подобных женщин было там, и они, не признаваясь себе в этом, испытывали ко мне чувство признательности; мои услуги отважного танцора были вознаграждены. Было решено, что я спрячусь за диваном в ожидании прихода полковника. Как только он появится, десяток красивых ротиков выпросит у него мое освобождение.

— Вы не знаете всего, что она сделала, — сказал он непреклонным голосом, — она же — настоящая поджигательница.

— Однако если она вдруг появится здесь к кадрили, — заявила хозяйка дома, — и ее отправят назад, я не вынесу такого оскорбления.

— Ничего страшного, — ответил галантный полковник, — на этот раз я поместил ее в такое место, что ей вряд ли удастся оттуда выбраться.

Не успел он закончить фразы, как перед ним появилась малышка Сан-Жен, вытянулась в струнку, щелкнула каблуками и направилась поцеловать руку своей заступнице.

— Полковник, — сказала я ему, — я выражаю ей свою благодарность; впрочем, смотрите, я незлопамятна, я выражаю благодарность вам обоим… После того как я буду иметь счастье потанцевать с гражданкой, я доставлю тебе удовольствие, гражданин полковник, если ты, конечно, захочешь, и позволю потанцевать со мной.

На следующий день перед генерал-инспектором был проведен большой смотр, за которым должны были последовать маневры. Полковник, который хотел все же наложить на меня наказание, отдал приказ передать мою лошадь другому драгуну, а я, таким образом, не могла принять участия в смотре; это было очень унизительно. Полк вышел из города, а я пошла в конюшню, где осталось стоять всего одно животное; это была старая кляча, которую использовали для обучения рекрутов-новичков, она находилась при последнем издыхании, таких обычно называли карусельной лошадкой. Это было ужасное создание, дряхлое и измученное одышкой. Драгун, несший службу на конюшне, был страшным тупицей, над которым потешалась вся рота. Я ему сказала:

— Либо ты в точности выполнишь все, что я тебе скажу, либо нам придется скрестить клинки.

Потом я потребовала, чтобы он взял ножницы и обстриг, не оставляя ни единого волоска, гриву и хвост старой лошади, после этого я при полном параде взгромоздилась на несчастное животное и направилась туда, где должны были проходить маневры. Полк был построен в боевой порядок и стоял, ожидая приказа.

И тут полковник, находившийся рядом с инспектором по смотрам перед передней линией полка, услышал сконфуженное бормотание и заметил оживление в задних рядах первого эскадрона. Шум нарастал, и офицеры не могли навести порядок. Тогда он пришпорил своего коня и подъехал поближе.

— Что это за шум? — сурово спросил он. — Восемь дней ареста командиру эскадрона.

Но один офицер все же осмелился, повернувшись в седле, сказать ему, что для беспорядка есть серьезный повод:

— Мой бог, полковник, будьте добры, посмотрите сами.

И он показал пальцем на малышку Сан-Жен, которая, неистово работая шпорами и поводьями, вертелась на крупе этого смехотворного бесхвостого обрубка с бритой шеей. Инспектор тоже подъехал и захотел посмотреть. Я сказала ему, что очень обижена наказанием, которое придумал полковник; что я умоляю, пусть мне потом дадут хоть месяц гауптвахты, вернут мне мою лошадь и позволят занять мое место в строю. Мне не удалось получить свою лошадь, тут полковник проявил упрямство; но зато спешили одного из драгун инспекторского эскорта, и я смогла наконец пересесть на нее со своей карусельной лошадки. Потом полк начал маневр. Можете поверить, что я старалась изо всех сил. Мне потом рассказали, что инспектор постоянно поглядывал на меня, а полковник несколько раз ворчливо и одновременно умиленно говорил ему:

— Смотрите, как она управляется; она это делает лучше всех. Она не спасует и под огнем, это же настоящий дьявол.

Через некоторое время с Испанией был подписан мир. Мне захотелось поехать в родную Бургундию, в Талмэ, показаться в драгунской форме моему дедушке Виару, который ничего не знал о моих приключениях, так как мой дядя никогда не писал домой. Я получила отпуск. Два или три дня мне пришлось пробыть в Нарбонне, и там я получила письмо от одной женщины, которая находилась в тюрьме. Она говорила, что очень несчастна и рассчитывает на мою жалость. Я пошла посмотреть на нее; это была Лионская красавица. Репрессии, начавшиеся после 9 термидора,[47] воздали должное этой злой женщине. Она лежала на соломе и выглядела очень изменившейся. У меня было немного денег, и я дала ей несколько монет; но мне было трудно преодолеть отвращение, которое я испытывала к ней после нашей первой встречи, и я не нашла для нее ни слова поддержки.

В этой кампании в Восточно-Пиренейской армии я потеряла двух лошадей, убитых подо мной: одну убило после моего приезда в лагерь под Перпиньяном, во время разведки боем под Булу;[48] другую — возле города Росас. После того как я была ранена, поднося патроны под Тулоном, меня хотели произвести в бригадиры;[49] я отказалась, сказав, что мне лучше просто подчиняться, чем соглашаться брать на себя ответственность за командование еще кем-то.

Глава VIII

Мне нечего рассказать о прекрасных кампаниях IV и V годов[50] в Италии. К моему несчастью, в это время я постоянно находилась на гарнизонной службе в Милане и не имела возможности сыграть ни малейшей роли на этих полях сражений, ставших такими славными для «маленького капрала». Я была в числе французов, которые вошли в Швейцарию в VI году, и принимала участие во взятии Берна. Когда 15-й драгунский получил приказ погружаться на корабли для отплытия в Египет, я оказалась в числе тех, кто остался на сборном пункте в Марселе. 1 вантоза VII года (19 февраля 1799 года) люди со сборного пункта были включены в состав 9-го полка. Нас отправили пешим ходом проходить гарнизонную службу в Милан и в Лоди. Вскоре нам там выдали лошадей, и мы смогли принять участие в неудачных боях, которые привели к эвакуации из Италии.

Перенесемся в Пьемонтские долины между реками Стура и По в те далекие дни брюмера VIII года.

8 брюмера (31 октября 1799 года) войска генерала Давена,[51] в состав которых входила и я, были активно атакованы австрийцами и начали отступать в направлении Буски. Мы повстречали одного раненого карабинера, который испускал душераздирающие крики. Его бедро было разворочено штыком. Товарищи помогли мне положить его на мою лошадь, и я отвезла его в Буску, где находился госпиталь.

Менее осторожная, чем мои товарищи, я задержалась возле этого несчастного, желая убедиться, что он хорошо устроится и за ним будет хороший уход. Когда я вышла на улицу, думая о том, чтобы побыстрее пришпорить свою лошадь, в дверях я вдруг столкнулась с гусарами противника. Они захватили мою лошадь, а вместе с ней и меня, а потом отвели меня в свой штаб, который располагался на большой площади.

Напротив находился большой белый дом, который я заметила краем глаза. Генерал Давен долгое время занимал Буску; мне приходилось три или четыре раза бывать в этом доме, хозяином которого был пьемонтский дворянин, граф Белен де Буска, сочувственно относившийся к французам, как и многие его соотечественники, ожидавшие от нас освобождения своей страны. Гражданку Сан-Жен там всегда ждал чудесный прием, последний из которых был всего три дня тому назад. Я решила воспользоваться благородством хозяев этого дома. В момент, когда солдаты были увлечены поеданием супа и позабыли о пленном, я обманула внимание часового, медленно ходившего взад и вперед: я побежала, и никто из этих флегматичных австрийцев, похоже, меня не заметил. Дом я знала хорошо и быстро добралась до комнаты графа. Граф был немного удивлен; вероятно, ему приятнее было бы встретиться со мной где-нибудь в другом месте, ведь мое присутствие могло скомпрометировать его перед австрийцами, которые теперь хозяйничали в Буске, более того, это могло стоить ему жизни.

[46] По всей видимости, речь идет о генерале Сенармоне. Он был эльзасцем, а его сын (не племянник) Александр де Сенармон, ставший бригадным генералом в 1806 году, как раз в описываемое время служил у него адъютантом.

[47] 9 термидора (27 июля 1794 года) была свергнута якобинская диктатура. Робеспьер был казнен, и на многих его сторонников была объявлена настоящая охота.

[48] Сражение под Булу имело место 1 мая 1794 года. В нем была одержана победа над испанцами, что позволило очистить от них весь юго-запад Франции (они после этого ушли за Пиренеи). В сражении было захвачено 1500 пленных, 140 орудий и весь обоз испанской армии. Потери французов составили около 1000 человек.

[49] Бригадир — воинское звание в кавалерии, соответствующее армейскому званию сержанта.

[50] Обозначение годов дано по революционному календарю, что соответствует 1796 и 1797 годам.

[51] Давен, Жан (1749–1819) — бригадный генерал с 1793 года. В 1799 году воевал в армии Больших Альп.