Внезапно графиня с отчаянным видом начала быстро писать… Минут через десять она протянула нам написанное.
— Здесь… все… А теперь… вы… арестуете меня? Или… убьете!
Судя по всему, ей уже окончательно стало ясно, что бородатый Мазеа всего-навсего брат убитого.
Ламетр прочел написанное, сложил листки и сказал:
— Я бы отпустил ее. Я не мщу женщинам. То, что она сделала мне, я прощаю.
— Альфонс… — прошептала графиня. — Я уйду в сестры милосердия… в монастырь… Сжалься…
Альфонс вздохнул.
— Ладно. Если Ламетр готов отпустить… Передо мной ты виновата не больше, чем перед ним. Я прощаю тебя, Катарина.
Она повернула ко мне свое ангельски красивое лицо. А, по сравнению с другими, мне совсем не к лицу мстить ей.
— Я прощаю!
— Я тоже прощаю, — сказал Мазеа. — И спросите у Андреа — может быть, и он вас простит. Он очень любил вас.
Дальнейшее произошло так неожиданно, что мы не успели даже пошевельнуться.
Вспышка… грохот выстрела…
Красавица-графиня лежала на земле с простреленной головой. На ее лице все еще блуждала та же печальная улыбка.
Глава пятнадцатая
ЭПИЛОГ
Мы предали земле эту женщину в самый разгар сезона дождей, когда по необычно зеленому морю непрерывно бегут высокие, пенящиеся волны. Похоронили мы ее как следует, ведь никто не вправе мстить умершим.
Фрезер в сопровождении туземцев появился как раз в тот момент, когда мы с обнаженными головами стояли вокруг могилы.
— Кого это вы похоронили?
— Грешницу.
На кресте Альфонс вырезал:
ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ
КАТАРИНА ГЛАМАРДА
ДА СМИЛУЕТСЯ НАД НЕЮ ГОСПОДЬ!
Мазеа, отрастивший бороду, чтобы быть похожим на покойного брата, на следующий день сбрил ее и исчез.
Куда он направился в этих диких, богом забытых местах, жив ли он или умер? Не знаю. Больше мы никогда не слышали о нем.
— Она убила моего лучшего друга, и все же я не мог забыть о ней… Из графа Ларошель я превратился в бездомного скитальца.
Мы сидели в большой барке — дальше мы продолжали свой путь по морю — и Альфонс рассказывал негромко, словно про себя. Катились ярко-зеленые, прозрачные, с пенистыми гребнями волны… Низко кружась над водой, кричали чайки. Юго-западный ветер нес с собою удушливую жару. Длинные листья пальм на берегу шевелились, словно усики уснувших жуков. В такую погоду у человека беспокойно колотится сердце — сирокко…
Если бы пошел настоящий, проливной дождь, может быть, стало бы легче… Но даже в сезон дождей бывают такие моменты, когда с юго-запада прорывается не ветер, а жгучее, огненное дыхание пустыни…
— В Южной Америке, — рассказывал Альфонс, — я случайно встретился с одним музыкантом-испанцем, земляком Катарины. От него я узнал, что эта девушка в пятнадцать лет бежала из дому. В деревне ее хотели побить камнями, потому что из-за нее один парень убил ножом сельского учителя. Бежала она с врачом, бросившим ради нее свою семью. Врач этот вскоре окончательно опустился и умер в барселонской больнице. Выяснилось, что его отравили.
«Кто же мог его отравить?» — спросил я у музыканта. — «Я, сеньор. Поэтому мне и пришлось бежать в Южную Америку.» — «Но за что?» — «Из-за Катарины. Она уговорила меня пойти на это, потому что не любила врача. Потом она бросила и меня, прихватив с собою все мои деньги. Мне пришлось долго скрываться, но я слыхал, что она вышла замуж за какого-то Андреа Мазеа…» — «Почему же вы не разоблачили ее?» — «Я ее любил…»