— А разве “Мирный”…
— Гин! — заорал бородач. Вовкины вопросы, похоже, ничуть его не занимали. — Что ты делал на “Мирном”?
— Плыл к бабушке.
— К бабушке? — ойкнул бородач. — Не надо! Не встречал я на Крайночнм бабушек.
— Я плыл в Игарку, — совсем упал духом Вовка. — А на Крайночнй плыла смена.
— Кто? — быстро и недоверчиво спросил бородач.
— Мама, — поежился Вовка. Он видел, незнакомец ему не верит. — Ее зовут Клавдия Ивановна. И еще радист, Леонтий Иванович.
— А, знаю! — притворно обрадовался бородач. — Леонтий Петрович, как же! Длинный такой, с усами!
— Неправда, — дрожащим голосом возразил Вовка. — Он не длинный. Он толстенький. И голос у него тонкий. И не Петрович он, а Иванович.
— Вот я и говорю — Семеныч. Давно с ним мечтаю встретиться.
Вовка видел: ему не верят. Вовка видел: бородач не может объяснить его появление в палатке. Но похоже, бородача здорово тянуло к Вовке. Он даже наклонился, он даже пропел фальшиво:
— “Цветут фиалки, ароматные цветы…” — И быстро спросил: — Патефон везете?
— Наверное. — Вовка не видел среди снаряжения патефона, но огорчать бородача не хотел. — Вещами мама заведует.
— А чего ж ты болтаешься тут один, Пушкарев Владимир?
— Я не один, — похолодел Вовка.
— Собаки не в счет. У меня их шесть штук, так я ж не говорю: нас семеро.
— Я не один, — с отчаянием повторил Вовка. Он сразу вспомнил о боцмане, лежащем в полынье.
— Кто еще? — привстал бородач.
— Там… В полынье… Там боцман… Я не мог его вытащить…
Бородач выругался:
— Гаси примус! Расселся!
Вовке во всем хотелось слушаться бородача. Он вдруг поверил: если он во всем будет слушаться бородача, они сейчас спасут боцмана, они найдут “Мирный”, они увидят маму. Но бородач враз помрачнел.
— Гин! — прикрикнул он на собак. — Зови своего пса. Нарты оставим здесь. Собачки у меня ненецкие, ни бельмеса не понимают по-русски. А твой, я гляжу, помор.
— Ага, — мотнул головой Вовка. — Он из Архангельска. У него мамку увезли в Англию.
— Союзники?
— Ага.
— Дружбу крепят?
— Ага.
На ветру ушибленное плечо вновь заныло. По всему горизонту, сводя Вовку с ума, лежала мрачная синевица. От всеобщей этой химической тусклости, от мертвенной тишины, низкой и бледной, еще страшнее, еще ужаснее показались Вовке кровавые пятна сурика, ярко выделяющиеся на белых плоскостях вздыбленных льдин.
— Понятно… — озираясь, бормотал бородач. — Покоптили немножко. Костерчик жгли, нет?.. Шучу я… Шучу… А это, значит, и есть боцман? Видный мужчина. Ругаться, наверное, любил.