Глотая слезы, Вовка брел вдоль берега, думая, как не повезло боцману Хоботило и как несправедливо везет ему, Пушкареву Вовке. И Белый сзади хромает, и карман набит шоколадом, и на метеостанции ему обрадуются.
— Устроился… — зло шептал себе Вовка. — Сперва на “Мирном” устроился, иждивенец, всем мешал, теперь иду на станцию. А Хоботило…
Будто желая остановить Вовку, дать ему одуматься — куда это он бредет? — встала по правую руку чудовищная каменная стена, иссеченная черными прослоями. Будто бросили на снег огромную стопу школьных тетрадей, смяли их, переложили копировальной бумагой.
“Как уголь…” — подумал Вовка.
И понял: уголь. Каменный. Сыплется сверху из черных прослоев. Вон сколько насыпалось — целые горы.
Но остановила Вовку не каменная стена, не угольные пласты, секущие эту стену.
Палатка!
Под каменной стеной, среди черных угольных глыб торчала самая обыкновенная брезентовая палатка.
Вид у нее был нежилой — застегнута, зашнурована, поросла поверху густым инеем. Но это была самая настоящая палатка, и над нею, укрепленный растяжками, возвышался деревянный шест — антенна.
— Эй! — завопил Вовка.
Белый, лая, мчался рядом, но, не добежав до палатки, остановился, настороженно повел носом.
Вовка никаких запахов не чувствовал.
Холодя пальцы, расшнуровал обмерзшие петли, залез, сопя, в палатку.
Никого.
В дальнем углу — деревянный ящик. У входа — примус, бидон, видимо, с керосином, его-то и унюхал Белый. И свернутый спальный мешок.
“Что в ящике? Неужели опять шоколад?”
Но в ящике хранился не шоколад.
В ящике хранилась рация.
Металлический корпус холодно обжег пальцы, но все было при ней, при этой рации — и эбонитовые наушники, и пищик, и бронзовый канатик антенны, и батареи. Тут же, обернутые резиной, лежали три коробки спичек “Авион”.
“Рация! — радовался Вовка. — Если надо, я сам выйду в эфир!”
Он вовремя вспомнил о зоне радиомолчания. Если рядом действительно бродит фашистская подлодка, разумней было молчать.
“Маленько отдохну, — сказал он себе. — Маленько отдохну и на станцию”.
— Совсем маленько отдохну, — сказал он вслух, озираясь, а сам уже качал примус, негнущимися пальцами зажигал спичку.
Спичка, наконец, вспыхнула, примус зашипел, пахнуло в лицо керосином, теплом — живым пахнуло. И, сдерживая готовые хлынуть слезы, Вовка с презрением сказал себе: “А еще во льдах хотел прятаться!”
“В сентябре-то! — Сейчас, добравшись до палатки, Вовка не хотел прощать себе ни одной ошибки. — Снегу тут в сентябре на ладонь”.
Сын полярников, он в общем представлял, что это такое — полярная осень.
Никакого медленного угасания природы.
Не падает листва с деревьев, не жухнет, свертываясь в ветошь, трава. Нет тут травы, нет тут деревьев — не с чего падать листьям. Просто однажды над голой тундрой, над безлюдными островами, над мертвым проносным льдом начинает бусить дождь, низкая синевица недобро ложится по краю неба, а ночные заморозки стеклят ручьи, промораживая воду до самого дна.
Вот тогда-то и падают на тундру шумные ветры, несущие с собой бешеный сухой снег.
“А я хотел в снег зарыться…”