Гуров схватил увеличительное стекло и увидел на фотографии те же запонки в виде якорьков:
— Это твои запонки?
— А то чьи же? Мне их отец подарил по случаю производства в лейтенанты. Ювелир Рутберг по заказу делал: выложил из рубинов по золоту якоря.
Гуров тщательно сквозь лупу рассмотрел запонки:
— Есть клеймо ювелира.
— Я не сомневался. Потом эти самые запонки ЧК изъяла при обыске на моей квартире в Новороссийске, а вы, господин Гарбуз, — повернулся он к Гарбузенко, — спереть изволили из красного гохрана заодно с прочими ценностями, “конфискованными у буржуазии”!
— Та як бы я знав, господин старший лейтенант, что воно ваши запонки.
— Знал бы — соломку подстелил. А теперь нам с ротмистром Гуровым все понятно. Вы отдали запонки греку — контрабандисту Михалокопулосу, который вывез вас тогда из Новороссийска на своей “Джалите”. — Дубцов повернулся к Гурову. — Так что этот грек был контрабандист самый настоящий. Он знал, что его другу Гарбузу хорошо знакомы эти запонки, потому и передал их Грише на случай, если сам погибнет в бора. Так и получилось. Увидев на Грише запонки, вы, Гарбузенко, поспешили явиться на “Джалиту”, где вас чуть не застукал господин Гуров. — Дубцов дернул чертика, звякнул звонок, вошел однорукий. — Отведите в соседнюю комнату, — распорядился Дубцов. — Пусть там напишет признание.
ПРИЗНАНИЕ ГАРБУЗА
Когда однорукий возвратился в кабинет Гурова с бумагой, исписанной каракулями Гарбузенко, Дубцов еще был там. Схватив бумагу, он запер ее в свой заветный портфель.
— Теперь он у нас на крючке: за эту бумаженцию выполнит любое задание. Красные ему не простят ограбления гохрана — это он понимает.
— Ты что? Предлагаешь его выпустить?! — удивился Гуров.
— А что, солить? Ты какие получил инструкции относительно уголовного элемента? Оставить красным в наследство всю заразу, что притащилась за нами в Крым: воров, налетчиков, спекулянтов.
— К Гарбузу это не относится. Он у красных не останется.
— Почему?
— По твоей же логике так получается: если ему красные не простят…
— Логика — это у тебя. Ты у нас Шерлок Холмс. А у меня — психология. Ты был когда-нибудь у Гарбузенко дома? Видел собаку да колясочку из ивовых прутиков — все, что осталось от его детей?
— Проверял. Действительно у него жена и дети — все погибли.
— Так вот: нас с тобой, хоть мы и не воры, Россия вскоре начнет забывать потихонечку. А этот старый орел от разбитого гнезда не отойдет.
Гуров запустил пальцы в бороду и стал ходить по кабинету.
— Ты еще скажи, отпустить Гришу.
— А Гриша тут вообще ни при чем.
— Ну знаешь, я не Иисус Христос.
— А я думал, наоборот, ты Христос! Он ходил по воде, как посуху, а ты тоже пойдешь пешком по. волнам до самой Турции?
— Не рано ли разогнался?
— Я слов на ветер не бросаю, Гуров, ты меня знаешь, — Дубцов проверил, плотно ли закрыта дверь, и склонился к самому уху Гурова: — Я получил сведения по морскому телеграфу: наши сдали Турецкий вал и откатились к Ющуньским позициям. А на причале тысячи беженцев ждут прихода “Спинозы”. Но “Спиноза” не придет — это ты, надеюсь, понял: И нам с тобой для спасения собственной шкуры остается только дизельный бот “Джалита” с мотористом Гришей да механиком Гарбузенко, который должен отремонтировать на ней двигатель. Словом, ты как хочешь, а я не намерен становиться к стенке в КрымЧК только лишь потому, что, по твоим непроверенным данным, под видом грека на “Джалите” плыл покойник… болгарин Христов Райко, которого я, кстати сказать, в восемнадцатом году лично уничтожил. То есть сдал французам и получил расписку, что он расстрелян в их плавучей тюрьме по приговору военного суда.
— Что же ты раньше молчал?
— Хотел посмотреть, как ты ловишь коммунистов. Поучиться, — Дубцов мягко, даже как-то нежно улыбнулся.
МОКРЫЙ ДОЖДЯ НЕ БОИТСЯ
Призрачными островами темнеют в море рифы. Будто сутулые циклопы сошлись в кружок и угрюмо плещутся среди моря. Вода колышет зеленые юбочки водорослей вокруг бедер великанов. В морщинах скал кишит морская живность: хозяйничают крабы, погибают медузы.