— Он н-не пьет у нас, — заступился за Вадима Володя. — Он совсем не пьет.
— Совсем? — переспросил Чино невинно. Он сидел на земле, съежившись, на карачках, снова напоминал маленькую обезьянку, от которой не знаешь чего ждать. — Неправду говоришь, да?
— И п-потом, мы не в гости п-пришли.
— Как так?
— Мы п-по делу. У нас дело к нему.
И Володя кивнул на голову Телегена, свесившуюся еще ниже, отделившуюся от груды одеял и лежавшую теперь на земле сама по себе.
— Сначала выпить. Вы гости. Потом дело. Так у нас говорят. А это на, запей. Верблюжье молоко, очень полезно.
Он протянул Володе ту пиалу, которую сам использовал для запивания. Володя поколебался, поглядел в одну сторону, в другую, повертел головой, но Чино следил за ним зорко из-за свесившейся на черные блестящие глаза черной прямой челки. Володя выдохнул, выпил, помахал рукой, мол, не надо верблюжьего молока, и принялся отплевываться.
— Не вкусно? — поинтересовался Чино.
— Шерсть, — пробормотал Володя. — В-водка с шерстью.
— От кошмы это. Летит.
Чино отвернулся и быстро заговорил по-казахски. В ответ куча видоизменилась. Обозначился конец туловища, выпростаны были из-под одеял босые смуглые ноги, голова приподнялась и очень трезво посмотрела на сидящих рядком Володю и парня.
— Здрасте, — выговорил Телеген отчетливо и сделал Чино какой-то знак.
Тот кивнул, полез вбок, послышалось звяканье перебираемой посуды, наконец, он вынырнул на свет с новой бутылкой водки, быстро откупорил и налил Телегену граммов пятьдесят, не больше.
Без прежних фокусов хозяин привстал, запрокинул голову и выпил, как все люди, самым каноническим способом. По звукам да по блеску глаз можно было судить, что на этот раз порция принесла ему искомое удовлетворение. Лицо его, как и давешним вечером, сохраняло сосредоточенное выражение, но оживился он заметно. Подгреб себе под голову нечто, уложил голову так, что теперь и ему было видно всех, и всем его. Босые ноги раскинул и вытянул поверх одеяла, поелозил задом, окончательно устраиваясь, потом громко что-то варварское рявкнул в темноту.
Мигом все в юрте преобразилось. До сих пор было тихо, тесно, душно, но теперь вдруг юрта словно раздвинулась, по углам ее пошло какое-то шевеленье, казалось, сами стены пришли в движение, чьи-то руки, ноги что-то разгребали, и на свет показалось несколько детских лиц.
Телеген ткнул в одно из них.
Из-под каких-то неразборчивых впотьмах пожитков явился мальчик лет восьми, как отец бритый, с такой же формы головой, с такими же глазами, крупными, блестящими и серьезными, с таким же неподвижным лицом. Сходство было прямо-таки матрешечное. Ни слова, ни звука не издав, мальчик поднялся, подошел и взобрался босыми пятками на отцовские ноги. Ни на секунду не теряя равновесия, равномерно он стал перебирать ногами, как если бы давил виноград, а Телеген откинулся на спину удовлетворенно и воззрился на гостей черными своими глазами.
Володя хмыкнул в смущении, парень как открыл рот, так и не закрывал, наблюдая этот родственный массаж. Чино перепутал, переплел руки, ноги, как-то подобрался, свернулся и уставился на огонь круглым задеревеневшим лицом, челкой до глаз, общей неподвижностью напоминая странного и недоброго, должно быть, юного божка.
Все погрузилось в молчание. Прошло еще минуты две.
Положение, представьте себе, было нелепым. Ночь, два казаха, молчащие, но знающие про твои грешки — признания ждущие. Безответный этот мальчуган, топчущий невесть зачем отцовские ступни. Бледный красный огонь, смутные детские лица в потемках. Кругом, вне стен юрты, одна только пустыня, пустое небо, простор. А здесь, в духоте и вони, — необходимость сейчас же признаться в воровстве. Да еще и попытаться умилостивить, деньги предложить: взятку дать, если проще сказать.
Несколько раз открывал Володя рот, вспотел, чихнул, но так ничего из себя и не выдавил.
Парень опирался о его плечо. Смотрел-смотрел на огонь, раскрыв рот, да и задремал. Теперь он мирно покачивался в такт своему дыханию — то налегал на Володю, то клонился в противоположную сторону, и приходилось его придерживать. И ничуть не успокаивали эти волны беззаботности и дремы. Напротив, псе более одиноким себя чувствовал Володя, одиноким и беззащитным перед необходимостью позорного покаяния. Все больше раздражался он внутренне оттого, что чужую, в сущности, оплошность должен унижаясь, расхлебывать, как дурак… К счастью, Телеген первым нарушил молчание.
Он сказал негромко несколько слов, Чино помедлил с переводом, а Телеген смотрел на Володю чистыми глазами, терпеливо, почти ласково, будто дожидался, что и по-казахски сказанное до Володи так или иначе дойдет. И улыбнулся.
Володя дипломатично ухмыльнулся в ответ, но перевод, который Чино нехотя процедил сквозь зубы, облегчения не принес.
— Он спрашивает, у вас там праздник сегодня, да?
Володя понял, что разговор этот ведет все в ту же сторону, его еще раз в пот бросило. Он даже передернулся непроизвольно, и рядом вздрогнул парень, но не пробудился. Что-то зашипело в очаге, пламя моргнуло и померкло, заметная глазу тонкая струйка дыма, томительно изогнувшись, медленно полилась вверх, но уже под потолком неожиданно резво скрутилась и шмыгнула в дымоход.
— Да, — выдавил Володя, — д-день рождения.
Тут бы ему и перейти к делу, но он, помявшись, решился уточнить:
— У начальницы… у Людмилы… в-вы ее знаете.