Их, тетю Машу среди руин, коня усталого, всадника на земле…
Видно ему и тельце человека посреди широкого линялого цвета такыра. Распростерто оно, придавлено, припало к глине сухой, утихло. Стало уж падалью, тленом, трупиком. И ветер нанес с одного боку горку песка, так что сделался одинокий барханчик, длинненькая могилка, невысокий холмик, который скоро сровняется и исчезнет, как все исчезает в пустыне.
Видна и юрта, верблюд возле, несколько овец, дымок из крыши.
Виден и ржавый кубик, ползущий куда-то по выжженной, как сношенный брезент, плоскотине.
Виден и маленький красный островок в стороне. Два-три деревца, склонившиеся к круглому озерцу, отражающиеся в нем. Цветы у оснований стволов разрослись так ярко и пышно, что кажется, будто берег покрасили яркой краской.
Трудно только его разглядеть, разве что с птичьего полета, очень хорошим зрением, потому что красный этот Островок — совсем крошечный, вокруг же — сухая и бескрайняя, мертвая земля. И он — капелька крови на песке, мельчайшая крапинка на верблюжьем одеяле.
1976–1979