— Ну, и что же?
— Ничего. Потом бросил.
— На здоровье влияло?
— При чем тут здоровье?
— Я в том смысле, что усиленные труды повлияли.
— Помилуйте, да какой же тут труд?! Это — скорей развлечение. (Вот негодяй! Ну, можно ли говорить более неопределенно!)
— Петр Семеныч! А может быть, вы дали бы мне несколько советов, полезных для филателиста?
— Да какие же тут советы? Купите себе альбом да и жарьте.
— Вы говорите… жарить?
— Ну, да. Шпарьте!
Голова пошла кругом. Что это за таинственная, загадочная профессия (или развлечение), цель которой жарить альбомы? И почему шпарить?
Я вздохнул, дал отбой. Позвонил по другому номеру.
— Василий Евстигнеич? Мое почтенье. Послушайте… Я хотел спросить вас, как вы смотрите на… филателистов.
— Как? Да я их считаю помешанными. Особый род тихого помешательства!
— Что вы говорите?! Но… оно не опасно?
— Как вам сказать — сынишка мой совсем с ума сошел. Спит с альбомом.
— Какой странный мальчик! А вы — что?
— Да что ж я?! Собираюсь выдрать.
— Но ведь, говорят, есть даже кружки такие? Филателистов.
— Палкой бы их разогнать.
— Послушайте… А что, если бы этого… полиции заявить?
— При чем тут полиция? Ну, прощайте — зовут.
Это было все, что я мог узнать о филателистах. Когда я вернулся, приятель мой уже держал наготове мою шляпу, пальто и палку.
— Едем, едем скорей… А то неудобно. Неприлично заставлять долго ждать!
— Послушай, голубчик… А может, ты бы лучше сказал речь, а я бы послушал. А?
— При чем тут я?! Кто писатель? Я писатель или ты писатель? Ты! Ты и будешь говорить!
— Но я так мало знаком с этим… делом…
— Вот и скажи несколько общих мест. Они же по-русски ни в зуб толкнуть. Соблюдем только конвенансы — и конец.
Хорошо тем, которых везут на казнь. Привезли его, отрубили голову — и конец. И возвращаться не надо. А я еду на казнь — и после этого мне еще нужно прожить долгую позорную жизнь.
Когда мы вошли, человек пятьдесят встретили нас громом аплодисментов.