— Ну, какую же? — с наружной снисходительностью спросил Боря, втайне замирая от страха и предстоящего позора: а вдруг не угадает?
— Слушай. На озере сидело сто уток. Охотник выстрелил и тридцать человек уток убил наповал. Сколько осталось живых?
— Чепуховская загадка! Семьдесят уток осталось. Маруся радостно зашлепала в ладоши.
— Ага! Вот и не угадал. Ни одной утки не осталось.
— Ну, почему?
— Потому что живые улетели.
— Это еще не доказательство, — с энергией утопающего, хватающегося за соломинку, заспорил Боря.
— Мало ли… А может, часть уток была глухая и не слышала даже и выстрела, — почем ты знаешь?
— Да разве утки глухие бывают?
— Сколько раз. Я даже ел. Вообще, это — задача с неопределенным решением. А вот я сегодня тоже слышал замечательную: шел солдат, нес в корзине сотню яиц. А дно упало. Сколько осталось в корзине?
Маруся всей своей душой чувствовала какой-то подвох, но в чем он заключался — решительно не могла найти. А ответ — такой простой и категорический — так и змеился на розовых губках.
— Ну, что ж ты? Было сто яиц в корзине. А дно упало — ну? Сколько осталось в корзине?
— Девяносто девять!!
— Дура! Раз дно упало — ни одного не осталось.
— Мама тебе сколько раз говорила, что нельзя меня ругать.
— А все-таки не угадала.
— Да и не хотела угадывать… Очень мне нужно… Моя загадка поэтичная: охотник, уточки, а у тебя какой-то солдат, какие-то яйца — фи!
— А может, твой охотник тоже солдат и твои утки несли яйца!.. Очень ты стала что-то много воображать о себе. Ну, теперь рассказывай: были по дороге приключения?
— Ах, Боречка, и какое приключение (оба, боязливо озираясь, придвинулись ближе друг к другу). Понимаешь, только что я выхожу с катка и с Николаевской сворачиваю на Кривоногую, — вдруг два господина в плащах перерезывают мне путь. Один говорит другому: «Герцог, сегодня у моей знакомой княжны крестины ее сына и соберется много аристократии. Мы должны выкрасть ребенка и отдать на воспитание леснику…» А другой демонически захохотал, сказал: «Предоставьте это мне, граф» и, выхватив шпагу, вонзил в того, первого, в графа…
— Ну… что ж ты?
— Я испугалась и убежала.
— Эх ты! Надо было подать первую помощь раненому. Он бы, может, открыл перед смертью тайну своего происхождения или клад. А со мной тоже, когда я шел от репетитора, какой случай был! Иду это я, значит, иду… Иду себе и иду.
— Ну? — нетерпеливо дернулась Маруся. — Что ты все идешь да идешь…
— Так не сразу же я перелетел. Тихо себе шел. Вдруг, на углу какой-то улицы… я уж позабыл, какой… смотрю, экипаж и три господина, роскошно одетых, тащат к экипажу даму с завязанными ртом и глазами. «Негодяи! — вдруг загремел я. — Оставьте вашу жертву!» Тут выскочили еще двое сообщников, выхватили сабли и давай меня рубить… Я потерял сознание. Добрый дровосек нашел меня, положил на тележку и доставил домой…
— Постой, — ехидно сказала Маруся. — Ведь это сегодня было?
— Ну так что ж, что сегодня!..
— А где ж твои раны, где кровь?
— Ну, это были такие раны… сухие.
— Что значит — сухие? Что ж, ты к ним промокашку прикладывал, что ли?
— Давай лучше что-нибудь другое делать, — предложил Боря, стремясь замять невыгодный для него разговор. — Эти приключения — глупости. Ты знаешь, что я собираюсь сделать? Придумать новую религию!