Химера и антихимера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Хотя материалистическая наука, взращенная советской действительностью, претендует на истину в последней инстанции и «ответила» на все неясные вопросы биологии, тем не менее к заключениям официальной науки мы придем значительно позднее, а поговорим о тех сомнениях и неясностях, которыми полна философия эволюции, но которые двигали ее на протяжении столетий по направлению к истине, которая все же тем быстрее убегала, чем ближе к ней пытались подойти.

В эпоху сомнений и существования живой науки ответить на этот вопрос однозначно никому не удавалось. Да и можно ли рассчитывать на удачу? Попыток делалось множество, различные определения держались какое-то время в науке, но постепенно они переставали удовлетворять новое поколение исследователей. Чтобы судить о том, насколько шатки и неустойчивы все эти попытки дать всеохватывающее и не подлежащее никаким лжетолкованиям определение «вида», достаточно будет указать на следующий характерный факт.

Э. Геккель написал прекрасную монографию об известковых губках. Это классический труд, автор которого поставил себе цель дать обстоятельную классификацию известковых губок. И что же оказалось? Геккель чистосердечно признался, что из этих животных можно составить и 21, и 111, и 289, и наконец, 591 «вид», смотря по желанию классификатора и тем правилам, которыми он руководствуется при составлении своих классификаций. Сначала решили, что «видом» нужно считать совокупность животных или растений, сходных между собой в существенных признаках. Но внешняя разница между полами бывает нередко настолько резкая, что неопытный классификатор, руководствующийся в своих определениях внешними признаками, может отнести самца и самку одного и того же вида животных к двум различным видам, а то и родам.

Впрочем, не только новички в деле классификации, но и опытные представители науки ошибались в своих определениях и ошибались только потому, что классифицировали на основании внешних признаков. В работе В.В. Лункевича («Основы жизни» в двух томах, 1910, Санкт-Петербург) приводятся такие сведения: «Кювье думал, что главным, «существенным» признаком, на основании которого классифицируются птицы, нужно считать их клювы: по величине и форме клюва птицы разбиваются на отдельные классы, семейства, роды и виды. Идя по пути, начертанному Кювье, мы должны будем самца и самку одного и того же вида новозеландской птицы (Neomorpha) отнести не то что к различным видам, а к различным семействам, так как самцы этой птицы имеют клюв прямой и сравнительно небольшой, а у самки он вдвое больше и загибается серпом».

Но в природе есть и такое сложное явление, как «полиморфные» виды – это пчелы, термиты, муравьи. Какой бы вид муравьев вы не взяли, всегда в нем вы найдете крылатых самцов, затем несколько отличающихся от них крылатых самок и бескрылых рабочих.

Вряд ли более состоятельным является то определение, которое было дано еще Бюффоном. Этот выдающийся для своего времени натуралист говорил: «Вид есть не что иное, как непрерывный, последовательный ряд особей, сходных между собой и повторяющихся в потомстве». То же самое, только несколько иначе, утверждал Кювье. По его мнению, видом нужно считать собрание всех органических существ, произошедших друг от друга или от общих родителей, и сходных с последними настолько, насколько они сходны между собой.

Все особи данного вида происходят от одного родоначальника, или точнее – от одной пары «родоначальников» - таков сокровенный смысл всех вышеназванных определений вида. Вместе с тем вряд ли будет ошибкой утверждение о том, что попытки дать точное определение вида исходят из концепции неизменяемости видов. Ведь если стоять на позиции изменяемости признаков и видов, то все попытки такого определения должны потерпеть фиаско. Многие сторонники трансформизма, начиная с самого Ламарка, обосновали позицию, что «видов» вообще в природе нет, что «вид» это полезная выдумка нашей фантазии. «В живой природе есть животные и растения более или менее сходные между собой, и сходство это обусловливается вовсе не тем, что они якобы относятся к одному постоянному замкнутому виду. Сходство это покоится на родственных отношениях (родственных по происхождению) как между современными организмами, так и между организмами вымершими». (В.В. Лункевич «Основы жизни»).

Дав большую свободу слову предшественников, обратимся наконец и к официальной науке. В учебнике для университетов А.В. Яблокова и А.Г. Юсуфова «Эволюционное учение» (М: Высшая школа, 1981) читаем: «…стр.191. Вид – это совокупность особей, обладающих общими морфологическими признаками и объединенных возможностью скрещивания друг с другом; формирующих систему популяций, которые образуют общий (сплошной или частично разорванный) ареал; в природных условиях виды отделены друг от друга практически полной биологической изоляцией (нескрещиваемостью)».

Но там же есть и такое стратегическое направление в изучении эволюционных процессов: «стр.9… Цель эволюционного учения – выявление закономерностей развития органического мира для последующего управления этим процессом».

Это одно из самых страшных следствий развития материалистической науки – поняв причины, схватиться за рычаг управления. Но человек уже много раз доказывал самому себе, что он не умеет управлять и вряд ли этому научится. Попытки такого управления есть и в науке и в технике. Эра антибиотиков в СССР заканчивается эрой всеобщей заболеваемости. Эра ядерных реакторов сменяется эрой вырождения человечества. Но так устроен человек, что познание имеет конечной целью управление. И спасибо природе, что не дает она познать себя до конца и не даст. И это единственная надежда выживания человечества.

Начиная разговор о сложнейших вопросах развития жизни, давайте договоримся, что марксизм-ленинизм не будет для нас путеводной звездой, как не будет он и фундаментом. Он больше напоминает глиняные ноги колосса-Жизни, хотя и этого для него много. Пусть уж марксизм-ленинизм будет тем, чем является всегда – искусственным препятствием на пути любой свободной мысли и свободного дела. Пусть официальные академические структуры изучают все еще не прочитанную до конца «Диалектику природы», ну, а нам в путешествии пригодятся другие книги, прежде всего те, которые способны отрезвить человека после его восьмидесятилетнего сна и восстановить попранную справедливость. И начнем с «Опытов философских, социальных и литературных (1900 – 1906)» Николая Бердяева (С. – Петербург, изд. М.В. Пирожкова, 1907). Давно пора переиздать эти труды, чтобы они смогли, наконец, заменить катехизис марксизма на столе начинающего биолога и медика. Вот несколько пространных цитат, которые и будут поддерживать тонус всего нашего повествования:

«Книга Энгельса «Анти – Дюринг» имеет значительный исторический интерес, но сейчас искать в ней сколько-нибудь удовлетворяющего миропонимания и поучения было бы просто смешно. Книга эта не соответствует современной социальной действительности, грубо противоречит современным настроениям и исканиям…

Диалектика всегда есть идеально - логический процесс, она возможна только при разуме…

Или исторический процесс есть процесс диалектический, - самораскрытие идеи, и тогда в нем есть неумолимая внутренняя логика, или это есть процесс материалистический, и тогда в нем нет никакой логики, никакой разумности, а один только хаос… Очевидно мировой процесс может быть признан диалектическим только при идеалистическом учении о тождестве бытия и мышления, когда бытие понимается, как идея, как Логос. Тогда только мировой процесс может истолковываться, как диалектическое самораскрытие идеи, тогда только в мировом Логосе совпадают законы бытия с законами логики…

Энгельс, конечно, эмпирик, и считает опыт единственным источником знания, но приходит ли в голову один роковой вопрос…: чем гарантируется разумность опыта, делающая мир закономерным, на чем зиждется уверенность, что в опыте не будет нам дано что-нибудь необычайное, переходящее все пределы? Никакой разумности нам не надо, скажут г.г. позитивисты и материалисты. Нет, простите г.г., вам-то разумность нужнее, чем кому бы то ни было, иначе черт знает что может произойти, может произойти чудо, и вы этого ни за что не потерпите, да и никакой научный прогноз не будет возможен, вам ли обойтись без закономерности. И все позитивисты, а тем более материалисты свято и беззаветно верят в рациональность опыта, в некоторую разумность мирового процесса, в логику вещей. Все у них по закону, все в границах, а «закон» ведь всегда от разума, и все они чистейшие рационалисты, но и сознательные. У кантианца все оказывается в порядке и нельзя ждать никаких чудес, потому что разум законодательствует над опытом. Но материалист ведь не имеет права делать какие-то бы ни было предписания опыту и должен ежесекундно ждать самых неприятных неожиданностей от материального хаоса, создающего наш опыт, - единственную нашу пищу. Но материалист легко выходит из этой трагедии, для самоутешения он уверовал в рациональность опыта, в разумность материи, в логику хода вещей…

Диалектический материалист верит, что материальное социальное развитие протекает по рациональной схеме, словом, что в веществе мира есть разум, на который можно положиться, как на каменную гору… Марксизм верит, что основа мира и исторического процесса едина, что вся множественность подчинена этой единой основе и из нея выводится, что все индивидуальное призрачно. А почему не предположить, что бытие иррационально и множественно, почему хоть на секунду не предположить? Право же для этого очень много эмпирических оснований. Может быть, в мире много безумия, может быть, только индивидуальное реально, и не одно, а несколько начал скрывают тайну мироздания, может быть, развитие совершается без всяких схем, может быть, в опыте явится нам что-нибудь чудесное и необычайное. Во все это скорее можно поверить, чем в рационалистически-монистическую систему марксизма…

В катехизисе заключается знаменитое учение о скачке из царства необходимости в царство свободы… Тут, может быть, скрывается своеобразная романтика марксизма, но теория, прикрывающая романтические чаяния свободы, очень сера и в философском отношении слаба. Как постигнуть тайну превращения необходимости в свободу, если не было даже потенции свободы, каким образом материя создает дух? Свободу хотят химическим путем приготовить в реторте, но мы от такой свободы отказываемся и не верим в нее. И Энгельс, и марксисты, и эволюционисты, и кантианцы не догадываются, что может быть еще учение о свободе, как творческой, созидающей силе, без которой никогда не совершится желанного освобождения… Скачок допустим только при том предположении, что свобода, как творческая мощь, заложена в природе мира, в природе человека. Я бы даже сказал, что необходимость есть продукт свободы, что необходимость есть только чуждая для нас свобода…

Истинная теория развития должна будет посчитаться с тайной индивидуального и должна будет признать изначальность качеств. Уже существует сильное движение против дарвинизма, потому что дарвинизм упустил из виду внутренний творческий момент развития…Наряду с тенденцией монистической, которая пыталась единодержавно властвовать, пробивается тенденция плюралистическая, которой, может быть, принадлежит будущее и в науке, и в философии, после того как она освободится от некоторых грехов рационализма. Опыт ведь плюралистичен и нам, может быть, нужно построить новый идеал знания, теснее сближающий нас с живым и индивидуальным…

Монизм есть чисто рационалистическая «предпосылка», основанная на том, что будто бы единство природы разума создает единство природы мира, навязывает ему это единство. Монистическая тенденция существует в мышлении, но отсюда ведь никак нельзя заключить о монистичности бытия. Философская драма Энгельса заключается в противоестественном соединении материализма с рационализмом, и это драма обычная, потому что материализм не имеет логического права быть рационалистическим, и вместе с тем он всегда рационалистичен. В этом бессмысленность и невозможность материализма.… С падением монистической «предпосылки» падает и теория перехода количества в качество…»

Прежде чем начать об эволюции жизни на Земле, давайте поговорим о жизни вообще. Конечно, вопрос этот едва ли проще вопроса о виде. Советские биологи официального направления любят цитировать Энгельса с его знаменитой фразой: «Жизнь есть способ существования белковых тел». Но священный пыл марксистского божка не способен удовлетворить и вопроса пытливого студента, который не видит никакой жизни в сыром яичном белке, например, помещенном в стакан при 37 градусах. Даже если бы современный Энгельс подгреб под себя все достижения новой науки, вряд ли после его обобщений мы поняли, что такое жизнь. Жизнь нельзя определить из фактов, жизнь сама определяет факты. И жизнь надо искать в проявлениях духа. Но об этом позднее, а сейчас давайте разглядим подходы к этой проблеме.

Много поколений исследователей пытались дать достаточно исчерпывающее определение жизни, иногда оно было слишком широким, иногда очень узким. Как бы то ни было, даже в неудачных определениях содержится больше информации о живом, чем в определении Энгельса. Сейчас старых авторов трудно найти даже в центральных библиотеках, поэтому воспользуемся для обзора проблемы сведениями из сочинений Герберта Спенсера «Основания биологии» (1870, Санктъ-Петербургъ, издание Н.П. Полякова).

Шеллинг считал, что жизнь есть стремление к индивидуализации. Это определение устраивает меня больше других, в том числе и спенсеровского, хотя и было подвергнуто им критике «… потому, что оно относится не столько к функциональным изменениям, составляющим жизнь, сколько к структурным изменениям тех агрегатов материи , которые обнаруживают жизнь».

Вот определение Ришерана: «Жизнь есть совокупность явлений, следующих одно за другим в течение ограниченного времени, в организованном теле». По мнению Спенсера, «оно не выдерживает критики, так как оно одинаково применимо и к разрушению, которое следует за смертью. Ведь разрушение также «совокупность явлений, следующих одно за другим в течение ограниченного времени, в организованном теле».

«Жизнь – по определению Де-Бленвиля – есть двойное внутреннее движение соединения и разложения, вместе общее и непрерывное». Это понятие в некоторых отношениях слишком узко, в других слишком широко. С одной стороны, выражая то, что физиологи называют растительной жизнью, оно исключает нервное и мышечное отравления, - два класса жизненных явлений, наиболее выдающихся и характеристических. С другой стороны, оно описывает не только процессы и дисинтеграции, происходящие в живом теле, но и процессы, совершающиеся в гальванической батарее; и гальваническая батарея обнаруживает «двоякое внутреннее движение соединения и разложения, вместе общее и непрерывное».

В другом месте я сам предложил определить жизнь как «координацию действий»; я и теперь склоняюсь в пользу этого определения, как соответствующего факта с достаточной точностью. Оно включает все органические изменения и внутренностей, и членов, и мозга. Оно исключает всю большую массу неорганических изменений, вовсе не проявляющих координации или проявляющих ее в очень малой степени. Делая координацию отличительною особенностью жизненности, мое определение влечет за собой две истины, а именно, что остановка координации есть смерть и неполная координация есть болезнь. Сверх того оно гармонирует с нашими обыкновенными понятиями о жизни в ее различных градациях: организмы, которые мы причисляем к низшим по их степени жизни, проявляют мало координаций действий; восходя же от этих организмов к человеку, мы видим, что замечаемое повышение степени жизни соответствует увеличению пределов и сложности координации. Но, подобно другим, и это определение включает слишком много, потому что и о Солнечной Системе с ее правильно повторяющимися движениями и самоуравновешивающимися пертурбациями можно сказать, что она обнаруживает координацию действий. И как бы ни казалось основательно соображение, что, в отвлечении, движения планет и спутников входят в понятие о жизни так же справедливо, как изменения, совершающиеся в неподвижном не чувствующем семени, однако должно признать, что эти движения чужды общепринятому понятию о жизни, которое требуется здесь формулировать».

В конце своих рассуждений Спенсер выбирает такое определение жизни: «Жизнь есть сочетание разнородных изменений, вместе одновременных и последовательных, в соответствии с внешними сосуществованиями и последовательностями, или беспрерывное приспособление внутренних отношений к отношениям внешним».

После завершения образования выпускник советского университета очень быстро понимает разницу между полученными сведениями (не всегда претендующими на знание) и проблемами научной или практической деятельности. И тогда наиболее пытливые, любопытные и тревожные люди становятся философами. Но уже растрачено время… годы в университете – это и есть срок, отпущенный для формирования философского уровня видения, и потому все те сомнения и принципиальность наших предшественников должны быть ценнее и образовательнее, чем утверждения официальной науки.

Думается, что дать определение жизни так же трудно, как нелегко увидеть Бога. Те, кому удалось, знают правду и о сущности живого. Ну, а мне все-таки нравится определение Шеллинга – Жизнь есть стремление к индивидуальности. И вот почему. Есть в организме важнейшая система, лимфоидная. Ей принадлежит функция сохранения постоянства внутренней среды. Это проявляется в защите от нападения микробов, в отторжении чужеродных тканей, в регуляции дифференцировки и размножения тканей; т.е. лимфоидная система не только регулирует рост и развитие особи, но и сохраняет её индивидуальность. В случае утраты иммунитета (СПИД, облучение, старение) наша индивидуальность превращается в бактериальную множественность, означающую утрату собственного существования. Потому Жизнь по Шеллингу соответствует и моим ожиданиям. С небольшим добавлением я дал бы такое определение: «Жизнь – это самоуправляемое сохранение индивидуальности посредством смены приоритетов в развитии».

Не хочется ограничиваться одними определениями. Университетский кругозор предполагает обращение и к источникам идеи. Поэтому давайте почитаем Шеллинга: «Если вегетация заключается в постоянном раскислении (восстановлении), то жизненный процесс, напротив, состоит в непрерывном окислении; при этом не следует забывать, что растительность и жизнь состоят только в самом процессе – поэтому предметом особого исследования является выяснение того, какими средствами она достигает того, чтобы, например, в теле животного, пока оно живет, никогда не возникал конечный продукт; ибо совершенно очевидно, что жизнь состоит в непрерывном становлении и что каждый продукт мертв. Этим объясняется и колебания природы между различными целями – достигнуть равновесия противоположных начал и вместе с тем сохранить дуализм (в котором только и сохраняется она сама); в этом колебании природы (при этом продукт никогда не достигается), собственно, и обретает свое длящееся пребывание каждое одушевленное существо… Верх бессмыслицы в философии утверждать, что жизнь есть свойство материи, противопоставляя всеобщему закону инертности то, что нам все-таки известно в качестве исключения из этого правила,- одушевленную материю… Мы утверждаем, что материя сама есть только продукт противоположных сил… Жизнь не есть свойство или продукт животной материи, напротив, материя есть продукт жизни… Существенное во всех вещах (которые не суть просто явления, а в бесконечной последовательности ступеней приближается к индивидуальности) есть жизнь; акцидентальное – лишь характер их жизни, и даже мертвое в природе не мертво само по себе, а есть лишь угасшая жизнь. Следовательно, причина жизни должна бы существовать раньше материи, которая (не живет, а) оживлена, и искать саму эту причину также следует не в оживленной матери, а вне ее… Химический процесс никогда не бывает непрерывным и … конечное восстановление покоя в каждом химическом процессе свидетельствует о том, что он был, собственно говоря, лишь стремление к установлению равновесия. Следовательно, вы должны сначала объяснить, каким образом и посредством чего природа сохраняет в животном теле постоянно нарушаемое равновесие, посредством чего она препятствует восстановлению равновесия, почему все время сохраняется процесс и никогда не достигается продукт. Обо всем этом до сих пор, по-видимому, не задумывалось… Положительное начало жизни не может быть свойственно одному индивидууму, оно распространено во всем творении и проникает каждое отдельное существо, как общее дыхание природы… Все многообразие жизни во всем творении заключено в единстве положительного начала всех существ и в различии отрицательных начал в каждом отдельном существе… Начало поддерживает непрерывность в неорганической и органической природе и связывает всю природу во всеобщий организм, мы вновь узнаем в нем ту сущность, которую древняя философия, прозревая, приветствовала в качестве общей души природы и которую некоторые физики того времени считали единственной с формирующим и созидающим эфиром (составляющим основу благороднейших творений природы)».

Давайте обратимся к работам наших великих современников. И прежде всего к книге Питера и Джин Медаваров («Наука о живом», М.: Мир, 1983). Питер по специальности иммунолог, является первооткрывателем иммунологической толерантности. В зрелую пору своей творческой деятельности он пришел к идее рассказать о живом и об эволюции органического мира. В предисловии к книге можно узнать, что авторы «… глубоко благодарны тем научным учреждениям и фондам, которые обеспечивали условия, способствовавшие написанию...книги, особенно Аспеновскому институту по изучению человека (штат Колорадо) и прелестному приюту Рокфелеровского фонда на горном склоне над озером Комо-вилле Сербеллоне».