Георгий Иванов - Ирина Одоевцева - Роман Гуль: Тройственный союз. Переписка 1953-1958 годов : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Var

Дорогой Роман Борисович,

Спасибо за дружеское письмо. Напомнило своим «виртуозным блеском» прошлое. Очень было приятно. Приятно и то, что как будто, Ваша почтенная редакция собирается издать мой «посмертный сборник». Конечно, я сейчас же склею макет, когда буду иметь возможность, т. е. переписку из «Нового Журнала». Что касается до Вашего вступления, то очень прошу «не ломаться как маца на пасху» и обязательно пустить его в качестве предисловия. Очень прошу. Это (т. е. Ваш «Георгий Иванов») лучшее, что обо мне написано и более чем на месте в собрании моих стихов. Есть разные лестные статьи — Зинаиды («О Розах и прочем») в «Числах»[977], на днях будет Марков в «Опытах»[978], возможно, что Вам уже известно о желании Адамовича предложить Вашему почтенному органу статью обо мне[979]. Но «это все не то». Вы (оставив в стороне вылазку об убийстве и кое-что другое) — коснулись невралгического пункта моей поэзии, и это в высшей степени для меня важно. Ну, сократите статью до 10 страниц, если типографские расчеты этого потребуют, но непременно перепечатайте, если уж будете меня издавать. Очень прошу и настаиваю. И совсем не по соображениям рекламы. Оценил Ваш тонкий намек на неудобство посылать деньги на издание в мои руки. Понимаю и не спорю. Хотя, если бы изволил их истратить, то вероятно бы «горячо спорил». Но кроме всего прочего, мне и физически невозможно сговариваться с типографией отсюда. Есть, я думаю, человек, к которому я, если получу Ваше согласие, я могу обратиться с просьбой заняться этим. Он не сопрет ни сантима. Это лицо, которое меняет мне Ваши и иные американские чеки, некто Роман Григорьич <Кравец?>, управляющий французскими делами великого Бурова, в прошлом известный инженер, а ныне валютчик и пр. Он имеет типографские связи и опыт — издавал (за буровский счет) приснопамятный «Бурелом» [980]и выплатил мне по 70000, за обе мои лестные статьи о этой параноической эпопее. Он меня любит и вот совсем недавно прислал мне ни с того ни с сего 30000 фр. «на бедность». Конечно, не знаю, согласится ли он заниматься этим делом — он безногий и пр. Но думаю, что для меня и из уважения к «Нов<ому> Журналу» согласится. В этом случае у Вас (ручаюсь) будет полная скрупулезная гарантия лучших условий и скрупулезной честности. Напишите об этом мне или, если хотите, я дам Вам его адрес — он будет польщен Вашим обращением помочь «культурному делу».

Хорошо. Прилагаю два стишка для декабрьского №. Мои и политического автора, парные к тому, что у Вас есть.[981] Этот автор, нежно кланяясь, просит прислать корректуру того и другого. То, что у Вас, он хочет не переделать, а соответственно разбить, и в корректуре (или хоть на машинке) это удобнее гораздо сделать, чем в рукописи. Но, конечно, лучше всего в корректуре. Чудные (по-моему, не знаю, как оцените Вы) вторые стихи посвящены памяти замечательнейшего существа. Увы, у меня нет и нигде не достать его посмертной книги: никем в свое время не замеченной. Сергей Поляков [982] — из семьи тех самых миллионеров, покончил с собой так — в Париже на пляс Трокадеро вечером к какому-то французу, сидевшему на скамеечке, подошел молодой красавец в цилиндре и во фраке, и, приподняв цилиндр, спросил, который час? Тот сказал: половина десятого. Молодой человек (С. Поляков) приподнял цилиндр, поблагодарил, отошел в сторону и застрелился. Тут же рядом на av. Henri Martin в особняке его родителей начинался бал. Почему? Я расспрашивал в свое время его брата[983] — никто не знал. Посмертный сборник, не преувеличу, был на высоте Боратынского. Был загадочный человек: единственным другом этого миллионера-еврея был пресловутый приват-доцент Никольский[984], убитый впоследствии большевиками за яростную пропаганду монархии. Одним словом, «как ужасна жизнь, как несчастен человек».[985]

Кстати, политический автор в сомнении, можно ли сказать

Пушкиновская мятель?

Если Вы найдете, что неграмотно, тогда напишите с л. Т. е. так:

Мой стишок, хотя и не идет в сравнение с этими, то все же, по-моему, ничего и мне скорее нравится. М. б. (у меня в работе) я еще дошлю Вам для Дневника два небольших стишка. Но до какого срока они попадут в декабрьскую книжку?

Стишки в «Возрождении», вызвавшие общее презрение, сочинил (ода), верьте не верьте, во сне. Воображаю, что испытал Вишняк, прочтя «в февральскую скатившись грязь»[987]. Где же было их тиснуть, как не у Гукасьяна — там был восторг и усиленная оплата таких социально созвучных чеканно-пушкинских строф. Но поганый армяшка, по подлости и трусости ему присущей, выпустил строчку после «благоухает борода у патриарха Атаксия», рифма «Россия»[988]. Этот сукин кот засомневался – вдруг на него Патриарх обидится – он искренно считает, что «Возрождение» в С.С.С.Р. кем-то читается и на кого-то «влияет». Что же касается до романа политического автора, пропущенного в том же органе, то это Ваш знакомый, который Вы в свое время вернули. Малость подработали на этом. Бросайте же в нас камнем!

Если у Вас, т. е. в кассе «Нов<ого> Ж<урнала»>, нет денег, чтобы оплатить новые стихи, то сделаем так — черкните мне «для памяти», сколько за все (за вычетом ледерпляксов старого и нового — последнего страстно ждем, очень необходим) — нам на круг причитается и когда, приблизительно, Вы сможете их послать. Тогда будем знать — от Гуля получим столько-то — тогда-то. У нас «бюджет организованной нищеты».

Да вот просьба, которая, м. б., покажется Вам дикой. У Вас, судя по полицейским романам, есть много лавочек, где разорившиеся негритянки или актрисы спускают свои гардеробы и где можно купить за нисколько (так! не «несколько». — А. А) долларов роскошное (длинное, т. е. вечернее) дамское платье. Не можете ли Вы урвать время и за наш счет (только недорого само собой). Талия 69, длина юбки 103. Хотели бы с широкой юбкой и роскошного, но не яркого (но и не черного) вида и цвета, не красного, не рыжего и не зеленого цвета. Белое, серое, голубое или палевое — вот идеал. Ну, словом, какое найдется, если Вы пойдете на это легкомысленное дело. Это был бы большой сюрприз для политического автора. Дело в том, что здесь на Новый Год бывает роскошный бал с присутствием всех здешних нотаблей, которые потом зовут в гости и на обеды, и политическому автору очень хочется малость блеснуть в этом обществе, а платья-то и нету. Шить он начисто не умеет, даже пришить пуговицу, да и шить не из чего. Конечно, это надо к праздникам, иначе нет смысла. Ну не сердитесь на глупую просьбу, нельзя так нельзя. Но если можете, буду очень польщен. За высланную, но еще не полученную, посылку, Ольге Андреевне и Вам очень большое спасибо. Ну вот. Хотел бы написать статью об эмиграции. Выношено «в уме» и заглавие есть прекрасное: «Бобок». [989] Да ведь не напечатаете. «Не долго до Смирны и Багдада, но скучно плыть, а звезды всюду те же»[990]. Вообще моя гениальная голова работает на холостом ходу и пропадает зря без некоей тайной Мекк. А жаль. Что ж, «не такие царства пропадали», — сказал Победоносцев на слова Александра III: «Матушка Россия не может пропасть». А как пропала! Вот и дожили мы с Вами, коллега, до 40-летия великой октябрьской, в своей тихой семейке отпраздновав бескровную февральскую. Скучно жить на этом свете, господа[991]. Отвечайте мне, друг мой, быстренько – легче на душе. Извините за отсутствие пера – выдохлось

Обнимаю Вас Г.И.

<На полях 1-й стр.:> И мою корректуру тоже всю, пожалуйста!

<На полях 3-й стр.:> Здесь имеется некая Зоя Симонова[992], поэтесса-графоманка из «Русской Мысли». Опасаюсь, что она может послать Вам свою галиматью, ссылаясь на меня или пол<итического> автора. Она так влезла и в «Русскую Мысль». Опасайтесь и гоните в шею.

143. Георгий Иванов - Роману Гулю. 6 октября 1957. Йер.

6 октября 1957

Дорогой Роман Борисович,

Очень польщен Вашей оценкой наших скромных «поэз». Откровенно скажу, что, особенно насчет «Памяти Полякова», я с нею очень совпадаю. Я, когда она это сочинила – ощутил ту самую «зависть» благородного свойства – почему это не я написал? Хотя ничего общего, конечно, нет. Просто чудно. И то, что Вы, с Вашим отменным нюхом «потряслись», очень приятно, независимо от того что начальство. Но и начальство такое приятно иметь — ведь не то что в наши убогие времена, а и в пышной былой российской словесности, кто из редакторов журналов, кроме «специальных», где сидели Брюсов [993] (да и то) и Гумилев,[994] чувствовали что-нибудь. Например, знаменитый Петр Струве был — и не только на этот счет — а вообще в литературе — такая же орясина, как его теперешний «специалист по литературе» рыжий деточка. Извините, друг мой, пишу и чувствую, как дубово пишу. Ваша вина — уже вечность жду обещанного ледерплякса, и все нет и нет. Вот опять–таки — очень буду рад дослать стихи для «Дневника», и валяются в работе разные этакие эскизы, но перо не берет. Жрем мы скверно. Кормят всяческой падалью, котлетами из требухи, подкупать же все больше кусается. Ну, вступил на дорожку нытья — не годится.

Что собственно я пишу Вам сейчас — раз обещал ответ на прошлое письмо, и надо верить Вашему графскому обещанию, что скоро его получу, и надеяться, что оно во всех направлениях меня обрадует. А то «скучно, скучно мне до одуренья». Кстати, оценили ли Вы «топор», из которого сварена моя золотая баранина. Должны были бы знать анекдот: бабушка, куда прешь — видишь, написано «вход запрещен». Э, голубчик, мало ли что написано. Намедни иду и вижу на заборе написано х-й — Заглянула, а там дрова![995] Приоткрываю секрет своего серафического творчества. Или, как выражались символисты, показываю на примере: «беру кусок жизни грубой и плоской и творю из нее золотую легенду». Баран-то золотой[996].

Очень горячее спасибо за желание исполнить просьбу о платье для политического автора. Очень.

Ну, жму Вашу львиную лапу. Посвятил бы я и этот oeuvre* Вам, раз Вам по душе, да выйдет, пожалуй, подхалимаж в глазах литер<атурной> братии. Ох, эта братия. Вы, впрочем, осведомлены о ней не хуже меня. Мы бы с Вами, с нашими обоюдными перьями, да если бы другие обстоятельства, написали (т. е. могли бы написать!) «как никто» этакую историю эмигрантской литературы. [997] Мы ведь тоже «специалисты» в своем роде. Да таланты наши пропадают. Эх, эх. Ну, буду ждать письма, где все ответы и все ключи. Политический автор жеманится и шлет Вам широкое русское мерси.

Ваш всегда. Ж.

* oeuvre(фр.) — труд, сочинение.

144. Георгий Иванов - Роману Гулю.<Конец октября 1957>. Йер.

<Конец октября 1957>

Дорогой друг Роман Борисович,

Прежде всего огромное спасибо Вам и Ольге Андреевне за чудную посылку. Все до одной вещи сели на политического автора чудесно и каждая доставила огромное удовольствие. Что это, новые вещи? — так-то чистенькие. Очень, очень благодарим.

Прилагаю стишок — единственный, который удалось дописать без ледерплякса. Последний, правда, пришел на днях, но действие еще не произвел. Увы, на этот раз содрали страшную пошлину, 1600 фр<анков>! Следующий раз я напишу Вам, как поступить, чтобы пошлины избежать. А то...

И благодарность за посылку и остальное пишу с опозданием, т. к. все ждал обещанного подробного письма. Получил еще 50 книжку, где мои стихи — пущенные без корректуры — безобразно искажены: «Под песочком, голодая». Выходит, что я мечтаю, прикрывшись песочком, голодать. Следовало же «Под песочком Голодая» — название знаменитого острова на Неве, где хоронили всяких беспризорников и босяков, в братской могиле. И где перед войной был проэкт выстроить сногсшибательный «Новый Петербург». Вы были бы душка, если б перепечатали этот стишок в новом дневнике, указав на искажение смысла. [998] А то Ваши «замеченные опечатки» на последней странице кто уж читает. Сделали бы — ведь добавочного гонорара я не жду, а стишок был хороший.

Ну вот, дорогой друг. Беспокоюсь и о судьбе обещанного Вами вечернего платья — как бы под благотворительный пода­рок роскошная вещь не подошла. Платить же пошлину я физически не в силах. М. б., посылая его, Вы бы сунули для приличия пару каких-нибудь негодных тряпок, для ансамбля.

[977] Антон Крайний (З. Н. Гиппиус). «Литературные размышления О розах и о другом».(«Числа», 1931. кн. 4, с. 149-154).

[978] Владимир Марков. «О поэзии Георгия Иванова» («Опыты». 1957 кн. VIII, с. 83-92).

[979] Статья написана и напечатана: Георгий Адамович. «Наши поэты (Георгий Иванов)» («Новый журнал». 1958, кн. LII, с. 55-62).

[980] Трехтомный «Бурелом. Роман-летопись поколений последних императоров» (Париж, 1955—1957) Бурова, сопровожден «лестным» отзывом Г. И. (см. примеч. к письму 20)

[981] У Г. И. в декабрьской книжке «Нового журнала» (1957, кн. LI) напечатан «Дневник 1957»: «Скучно, скучно мне до одуренья!..», «Накипевшая за годы…», «Смилостивилась погода…», «Туман. Передо мной Дорога…», «Отвлеченной сложностью персидского ковра…» и стихотворение «Нечего тебе тревожиться…», в предыдущей книжке напечатанное со смысловой ошибкой. У Одоевцевой - «Средиземноморский ад...» и «Скользит слеза из-под закрытых век...». Оба вошли затем в сборник «Портрет в рифмованной раме» (Париж, 1976) в новой редакции.   

[982] Г. И. постоянно ошибается в имени поэта: Виктор Лазаревич Поляков (1881—1906) — его книга «Стихотворения» издана посмертно (СПб., 1909). Блок отзывался о нем как о «печальном, строгом, насмешливом, умном и удивительно привлекательном юноше». Но тут же добавлял: «В Полякове дремала, кажется, настоящая злоба; какие-то искры подлинного поэтического, неведомо на что направленного, восторга вспыхивали на его красивом и нежном лице» (Блок. Собр. соч., т. 5, с. 411). Стихотворение Одоевцевой, посвященное судьбе Виктора Полякова, «Средиземноморский ад…» напечатано в «Новом журнале» (1957, кн. LI) с посвящением: «Памяти поэта Сергея Полякова (1909)» и с неверно, кроме имени, указанным годом смерти. Вошло, исправленное, в ее сборник «Портрет в рифмованной раме» (Париж, 1976). Г. И. писал Иваску 21 янв. 1958 г.: «Говорить, что моя поэзия хороша — стало более менее банальностью. А вот прочтите <...> “Памяти С. Полякова” и скажите, <emphasis>что</emphasis> в русской поэзии сейчас имеется равного» («Вопросы литературы». 2008. Ноябрь-Декабрь, с. 304 ). Интересно в связи с этим признание Одоевцевой в письме к В. Ф. Маркову от 20 марта 1958 г.: «...стихи на смерть Полякова стал писать Г. В., и я у него украла тему и даже "концентрированный зной" и в тартарары» («In memoriam». Исторический сборник памяти А. И. Добкина. СПб.; Париж, 2000, с. 448). У самого Г. И. реминисценции из Полякова содержатся в стихотворении «Меняется прическа и костюм...» («Новый журнал», 1952, кн. XXXI). См. об этом у Н. А. Богомолова в «Русской литературе первой трети XX века» (Томск, 1999, с. 444-446).

[983] Какой из двух братьев В. Полякова — Владимир или Дмитрий — имеется тут в виду, сказать трудно.

[984] Борис Владимирович Никольский (1870-1919) — юрист, историк литературы, автор «Сборника стихотворений» (СПб., 1899), редактор Собрания сочинений Фета, с 1900 г. приват-доцент на кафедре русской словесности в Петербургском университете, редактор «Литературно-художественного сборника», в котором напечатаны первые стихи Блока, посещавшего его литературный кружок (впрочем, в своем дневнике Никольский отметил Блока как «отрицательную величину» и «декадента»; но именно он составил посмертный сборник В. Л. Полякова). С1903 г. Никольский стал членом черносотенного «Русского собрания» (на стороне А. И. Дубровина), был близок к двору. Позже Никольский получил профессорство в Юрьевском (теперь Тартуском) университете. После революции вместе с Юрьевским университетом оказался в Воронеже. В июне 1919 г. расстрелян по приговору петроградской ЧК. См. о Б. В. Никольском в работе В. И. Беззубова и С. Г. Исакова «Блок — участник студенческого сборника» («Блоковский сборник II». Тарту, 1972).

[985] Это выражение — в разных вариациях — постоянно употребляли и Г. И., и Одоевцева, иногда приписывая его З. Н. Гиппиус.

[987] Вишняк (см. примеч. 12 к письму 36), эсер, несомненно, в отличие от Г. И., признавал благотворность Февральской революции 1917 г. в России и должен был, по представлениям Г. И., возмутиться строчками «Стансов»: «И меркнет Русская корона / В февральскую скатившись грязь».

[988] В публикации «Стансов» строфа «...Двухсотмиллионная Россия, — / "Рай пролетарского труда", / Благоухает борода / У патриарха Алексия» лишилась последней, замененной точками, строки.

[989] Рассказ Достоевского «Бобок» из «Дневника писателя» за 1873 г. — «записки одного лица», обиженного литератора, который «ходил развлекаться, попал на похороны» — в последние годы жизни привлекает внимание Г. И. постоянно. В Маркову в недатированном письме он сообщает: «Кстати я хочу (хочется) написать для души статейку "Бобок", оттолкнувшись в применении к эмиграции — и самому себе — от мерзкого рассказчика гениального Феодора Михайловича. Интересно Ваше мнение, т. е. есть ли в этом самом, т. е. Достоевского "Бобке" элемент гениальности или просто напросто мерзость, совпадая в этом мнении (я совпадаю) с огромной орясиной на сей счет, т. е. с Буниным» (Georgij Ivanov / Irina Odojevceva. Briefe an Vladimir Markov, c. 82). Тому же Маркову 24 февр. 1958 г. он пишет: «Адски нужен мне "Бобок" Достоевского и, представьте, никто в целом Париже не может мне достать или переписать на машинке. <...> Ваш покорный слуга. (Бобок)» (с. 91). О влиянии «Бобка» на «Петербургские зимы» Г. И. см.: S. Guagnelli, «Sulla prosa memorialistica di Georgij Ivanov». Europa Orientalis, 2006 (XXV), c. 17-36.

[990] Вольная цитата из стихотворения Мандельштама «Феодосия», вошедшего в сб. «Tristia»: «Недалеко до Смирны и Багдада, / Но трудно плыть, а звезды всюду те же».

[991] Чуть измененная последняя фраза «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» Гоголя. У Гоголя: «Скучно на этом свете, господа!» Часто встречается в публикуемой переписке, использована также в финале стихотворения Г. И. «По улице уносит стружки...» (1950).

[992] Зоя Симонова в мае 1957 г. поселилась в «Beausejour». В письме к Ю. К. Терапиано от 10 янв. 1958 г. Г. И. снова возвращается к ней, критикуя поэтический раздел «Русской мысли»: «Целый ряд поэтов, которых следовало бы печатать, — не помещаются, а мерзкие графоманы так и валят толпой, безграмотные, самодовольные и наглые. Они не отличают пятистопного от шестистопного ямба, не знают самых примитивных азов, у них "шумит холодный Гиперборей" (Трубецкой) и советская Лайка из стратосферы стремится вернуться на родную твердь (Зоя Симонова) и т. д., и т. д. Эта последняя поэтесса, кстати, может быть лауреатом и образцом бездарной и наглой графоманки. Меа culpa — т. е. точнее "culpa" Одоевцевой, пославшей сдуру ее, Симоновой, стихи в редакцию. Но Одоевцева, посылая, отобрала и исправила то, что посылала, не подозревая, что открывает дорогу к печатанью черт знает какой последующей графоманской галиматьи. Скажите, что это значит? <...> Так нельзя. Пользуясь тем, что Вам, т. е. газете, на русскую поэзию наплевать, Вы отдаете ее страницы, как-никак большой и единственной сейчас русской газеты, на "пир" кретинов от стихотворчества» (BL, Gen Mss 301, Box 1, Folder 5). Уже после смерти Г. И. стихи и прозу Симонова печатала также в «Возрождении» (1963-1968).

[993] Брюсов в 1910—1912 гг. заведовал литературно-критическим отделом петербургского журнала «Русская мысль».

[994] Гумилев в 1909 г. участвовал в создании «Аполлона» и вел в нем поэтическую рубрику до ухода на фронт в 1914 г.

[995] Стихотворение «Скучно, скучно мне до одуренья!..» заканчивается строфой: «...Вечный сон: забор, на нем слова. / Любопытно — поглядим- ка. / Заглянул. А там трава, дрова. / Вьется та же скука-невидимка».

[996] Отсылка к строчкам этого же стихотворения: «Мне бы прогреметь на барабане, / Проскакать на золотом баране...». Г. И. по памяти, но довольно точно, цитирует начало романа Федора Сологуба «Творимая легенда» (1907): «Беру кусок жизни, грубой и бедной, и творю из него сладостную легенду, ибо я — поэт». О Сологубе Г. И. писал в «Петербургских зимах» (гл. XV), начав главку ставшей знаменитой и приписываемой (в том числе и самим Г. И.) В. В. Розанову характеристикой: «Кирпич в сюртуке». Однако, как пишет 30 янв. 1963 г. Гулю Одоевцева, эта аттестация исходит от самого Г. И.: «...большинство исторических изречений не принадлежат тем, кому их приписывают. <...> Даже розановское определение Сологуба "Кирпич в сюртуке" принадлежит не Розанову, а Жоржу, и только из скромности было приписано Жоржем Розанову — "ведь мог сказать! А мне приходилось читать, "как при мне сказал Розанов, «Сологуб — кирпич в сюртуке»" даже... у Бунина. И, наверно, Бунину казалось, что он слышал это "крылатое словцо" от Розанова своими ушами» (BLG, Бох 10, Folder 242). Между тем и это установление авторства трудно признать окончательным, так как до появления «Петербургских зим» и до публикации главки о Сологубе в «Последних новостях» (1927,13 дек.) З. Н. Гиппиус в «Звене» в 1924 г. (№ 68) косвенно утверждала приоритет Розанова: «...Розанов знал, что к Сологубу не очень подъедешь: "Кирпич в сюртуке!"». Одоевцева о Сологубе писала также в книге «На берегах Сены».

[997] Г. И. имеет в виду книгу Глеба Струве «Русская литература в изгнании».

[998] Стихотворение «Нечего тебе тревожиться...» было перепечатано в исправленном виде в кн. LI «Нового журнала» (1957, с. 54).