Георгий Иванов - Ирина Одоевцева - Роман Гуль: Тройственный союз. Переписка 1953-1958 годов : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

28 октября 1955

Дорогой Георгий Владимирович, я получил оба письма — и Ваше, писанное рукой Ир. Вл. и Ваше, писанное Вашей собственной рукой (сегодня). Большое спасибо. Чтение было очень интересное. Хочу Вам ответить — подробно, вырвав хорошую «минуту» — т. е. чтобы не торопиться.

Сначала о статье. Я рад, что Вам она нравится и Ир. Вл. тоже. Мне она тоже — представьте — нравится. Чувствую, что хорошо сделано, настоящая работа, работа настоящего «ювелира», а не так, шаромыжника какого-то. Прошу прощения за комплимент самому себе. Но будем говорить без дураков и без реверансов. Я как-то очень удачно Вас «разрезал» и показал ваши «внутренности». Тому — уже есть подтверждения. Скажу о них. Журнал мы только-только разослали. И вот — звонит Ульянов (он приехал), говорит, только что кончил читать статью, не может удержаться, чтоб не выразить громадного удовольствия и пр. и пр. Особенно, говорит, его поразила правильность утверждения — об экзистенциализме. Я, говорит, сам об этом думал, но как-то не решался это выговорить и пр. Вообще, комплименты и мне и Вам — агромаднейшие. В частности, хорошо, что статья вышла вместе с Вашими превосходнейшими стихами — получился такой «пандан», что дальше ехать некуда. Потом. Звонит Завалишин — в полном восторге. Говорит, что за всю свою эмиграцию не читал никогда такую блестящую критическую работу — и все, говорит, так бесспорно убедительно подано — перечитывал дважды — просто дальше ехать некуда. Затем. Сегодня встречаю Корякова.[590] — Р. В., кричит, если бы я был девушкой, я б Вас расцеловал бы за Вашу великолепную статью об Иванове — это самый первый класс! — на каком уровне! — и прочее.

Далее — звонил Глинка — тоже хвалы. Но что меня сегодня очень приятно толкнуло в сердце — это слова о. Александра Шмемана.[591] Знаете его? Это очень культурный, тонкий, франц<узской> культуры человек — с большим вкусом и большой эрудицией. Только увидал меня сегодня в Ам<ериканском» Ком<итете> (в редакции скриптов) — сразу — ко мне. Ну, говорит, Р. Б., я вчера прочел Вашу статью об Иванове - это совершенно блестяще. И знаете, я как-то не вдумывался в Иванова (он Вас, конечно, прекрасно знает и любит Вашу поэзию), но Вы его так интересно подали — что я его совершенно по-новому увидал. Очень, очень хорошо — просто великолепно! Далее. Входит Варшавский — Р. В., говорит, только что получил НЖ Не читал еще Вашу статью, но со всех сторон слышу о ней такие отзывы, что сегодня же бегу ее читать (Варш<авский> это — окружение М. С. Цет<линой>, Яновский, [592] Иваск и пр.). Вот первые отзывы — и все как на подбор — с ними, конечно, дядька Черномор. Мне это приятно как-то «вдвойне»: за себя и за Вас. Действительно «дело сделано», настоящее литературное «дело» Все равно, что сказать — на, разуй, глаза-то, посмотри, какой у нас есть Иванов! И разули глаза и поняли. Но есть отзывы и другие. Старшее поколение - не так это воспримет. Я страшно дружен с М. В. Вишняком — ежедневно перезваниваемся или видимся, он живет в нашем доме. Он прочел самый первый. Звонит и говорит: я страшно расстроился Вашей статьей. Почему? Он говорит расстроенным голосом — всерьез: — Да как, говорит, почему? Статья, конечно, интересная. Самое интересное в ней — это все, что Вы говорите об экзистенц<иализме> Г. Ив., — это. конечно, говорит, совершенно верно — он, разумеется, экзистенциалист. И он, бесспорно, поэт оч<ень> талантливый... Но вся Ваша установка.. Вы превратились в какого-то «ничевоку», [593] который требует отделения искусства от государства и пр. и пр. Очень был расстроен Вишняк, потом пришел к нам и долго говорили на всякие отвлеченные «искусственные» темы. Но и он — стоя совсем на других позициях — признает интересность «постановки вопроса». Мои политические приятели — старшего поколения, конечно, не очень восторженно воспримут эту статью. Я это знал. Но ке фер, фер-то ке? [594] Так думаю, так чувствую, так живу ...

Ну, вот. О том, что М. М. Карп<ович>, прочтя еще в рукописи, оч<ень> одобрил, я Вам, кажется, писал. Он написал мне, что «эволюция Иванова подана чрезвычайно убедительно, а статья написана отлично и пр.». Итак, пока что мы с Вами завоевываем - материки, острова, полуострова - и прочее. Поздравляю Вас - поздравляю нас.

Я прекрасно понимаю, что Вы могли бы мне возражать всерьез насчет многих моих утверждений. Я это знал. Но это только хорошо. Всякий «портрет» — требует возражений, комментариев, исправлений другими по-своему и т. д. И если Вы мне о них напишите — я буду оч<ень> рад, буду читать с большущим интересом, хотя я уже предвижу многое — и когда писал — предвидел их. Тем интереснее. Вы совершенно правы — важно, чтоб я клал читателя на обе лопатки — а если найдется читатель, который начнет выкарабкиваться, — стало быть, оч<ень> интересный читатель — стоит послушать — как и что. Знаю также, что в статье есть, конечно, кое-где и «белые» нитки. Они были нужны — многое надо было «сшить». Они незаметны читателю, но я-то знаю, где они есть. Вы говорите о написании книги, но, «дорогая душка», как Вы выражаетесь — когда Вы двадцать четыре часа вертитесь как белка в колесе, какие уж там книги! В руки взять книгу — и то нет времени. Ведь статья эта была обязана только летнему отдыху и тому, что и обдумывал ее и писал у чудной миссис Хапгуд — в чудном Питерсхэм — на веранде. А тут бы и не написал. Потому так мало и пишу вообще (и от этого страдаю, ибо годы наши уже великие).

Теперь отвечаю на «приложения». А потом на большое письмо, написанное рукой Ир. Вл., которую, случайно, цалую за это, и не за это, а вообще — «и я который раз подряд цалую кольца, а не руки». Итак — «приложения». Мандельштам к Вам ушел уже несколько дней тому назад. Скоро получите. Простите, что я, читая, кое-что отмечал (чертил) карандашом — такая уж скверная привычка. Кстати, эти два обалдуя — Струве и Филиппов [595] — собрали все, что могли (хотя Завалишин отметил в «Н<овом> р<усском> с<лове>»,[596] что кое-чего существенного они не взяли), но, на мой взгляд, они сделали не книгу стихов — а «справочник по Мандельштаму», все стихи занумерованы, что на мой вкус просто ужасающе, все эти разночтения, сноски, и пр. Одним словом, это не живая, не живущая книга —(а стихи именно так и существуют только), а какие-то выходящие и входящие. Но это вполне» во вкусе - «рыжего мерзавца» (выраж<ение> Бунина) Струве [597] и этого стоеросового Филиппова, кот<орый>, кстати, болен манией ругани и шпилек по адресу всех - и в своем Клюеве — насажал и Вам всяких. [598] Таких, что, думаю, прославлять этих «бестиев» не стоит, а, м. б., даже и наоборот. Струве, напр<ример>, с необыкновенной элегантностью пишет в Мандельштаме: «если верить Иванову...». Я эту тупицу и пошляка (тоже стихи пишет!) терпеть не могу - герр профессор - бездарен, как пуп, и необыкновенно высокопоставленный тон обо всем. Итак, послано. И пишите скорее. Если хотите - «входящие и выходящие» - дарю охотно Вам - в отзыв. Хорошо, пишите и об Адамовиче тоже. Но книга у Вас есть, наверное. Посылать не буду, да у меня ее и уперли куда-то. Но только ради Бога — сбросьте ветхого Адама - и напишите поскорее. И о Манд<ельштаме> и о Адам<овиче>. Тем более же Вы ведь не будете писать длинно об Адам<овиче>, как сообщаете. Жду рецензий, стало быть, обязательно. А м. б., Ир. Вл. напишет об Адам<овиче>? Делите как хотите. Адамовичу хочу написать предложение о сотрудничестве. Многие «его хотят иметь». И мы с М. М. не возражаем - надо же ведь все-таки объединять вокруг журнала — все что еще у нас есть. Скоро - ничего не будет — останется один лихой человек, вроде к<акого>-н<ибудь> Ширяева — вот будет страсть (в смысле - ужасище)! Понимаю прекрасно, что Варш<авский> о<чень> дружен с Адам<овичем> и учитываю. Иваска не вижу, он в Кембридже, но когда и вижу, то стараюсь не видеть - это очень унылая поллюция... Не знал, что «русская мать» Манухина. Мерси. Теперь переходим к теме «пиковой дамы». Bo-первых, Вы неправы, эта тема в Вашей поэзии есть — откуда же я ее взял - жаль, что уничтожил черновики (разработки всех Ваших книг - где все размечено на отдельн<ых> листочках - все темы, все, все). И теме убийства посвящено много у Вас - не могу лезть в книги Ваши - но вот, что вспомню — «чья-то кровь на кривом (или на каком-то еще) мухоморе» [599] - потом - «без прицела и без промаха, а потом шажком...» [600] и мн. др. И когда (а м. б., мухомор это не то? забыл, не могу рыться сейчас). Одним словом, я на это обратил внимание в поэзии.   И подумал — а не легенда ли тянет [601] — и это как-то в меня вошло — и я дал несколько строк. М. б., зря. Не додумал. М. б. Прошу прощенья, если так. Но снявши голову по волосам не плачут. И вот сейчас я расскажу Вам, как это все «я услышал». Не помню точно, когда приехал в первый раз заграницу Костя Федин, году, кажется, в 25-м, а м. б., в 26. И как-то говоря о цехе поэтов (к вам ко всем он относился — не сочувственно — как к лит. течению), он сказал — «а знаешь, вот если б у нас случился перевертон — то они бы пришли наверх». Я спросил, «кто они?» — «да вот все они — парнасцы...» Костя — реалист, и ему все это чуждо, и он Вашего течения сторонился, враждовал с ним внутренно. И далее он мне рассказывает: а знаешь, какая с ними вышла история? Ведь, когда они переехали границу, в квартире А<дамовича> нашли труп матроса. Поднялось дело. В лит. кругах заговорили. Известно было, что власти хотели их вернуть, предъявив, т<ак> с<казать>, то, что надо. Но потом власти решили дело замять. Я спрашиваю: почему же? Да, наверное, не хотели скандала — все-таки писатели, поэты Сов. России выехали и вдруг на весь мир эдакий скандал Поэтому, как говорили, дело и решили «замять для ясности». И замяли. Вот что я слышал от Кости. Дальше. В Париже после войны кто-то из богемы что-то мне плел на эту тему, но не точно и неясно. Но в том, что рассказал Костя, в истине этого сомневаться не приходилось. О том, что Ход<асевич> что-то говорил на эту тему — я не слыхал Вот Вам докладаю как на духу, что мне известно было. И хоть тут главная роль приписывалась не Вам, конечно, а Вашему другу, но все ж я допускал, конечно, что что-то «было, было, бы...» [602] Да, запамятовал Я, помню, сказал Федину, ну, знаешь, не думаю, чтоб А<дамович> был бы на это физически способен, это ведь, наверное, не так просто — «мокрое»-то. Я могу его представить в роли, м. б., отравительницы Локусты, [603] но — так, всерьез, не верится... А Костя говорит — да никто же толком не знал — как там это произошло — Локуста или Лангуста — но факт на лице... Вот Вам — для сведения. Если Вы хотите со мной, как Вы пишете, посоветоваться «для истории» — пишите. Посоветуемся.

Тут произошел перерыв в писании письма — продолжаю уже на другой день. И представьте — с статьей происходит что-то невероятное. В моей квартире все время звонит телефон — «звонок звонил, не умолкал, пока я брюки надевал». Никак не ожидал такого ошеломляющего резонанса этой статьи. Звонила Галина Кузнецова — трактовала как «событие», благодарила, говорила о появлении «нового критика и нового поэта» - и все нас с Вами как-то спаривают, будто эту статью писали мы вдвоем. Хотя, знаете, в этом есть что-то совершенно верное — так это, в сущности, есть... это «произведение вдвоем». Но Галина — это понятно и не так уж ошеломительно. Но вот звонит Ираклий Георг<иевич> Церетели [604] (с кот<орым> я в хор<оших> отношениях — но редко перезваниваюсь). Он оч<ень> хвалил статью о Цветаевой в свое время (он ее поклонник большой), но тут — это был какой-то просто замечательнейший отзыв. Говорит, что мало знал Вас как поэта, но что я Вас так показал — такие интереснейшие цитаты и такой интересный разрез, — что он сразу видит, что это интереснейший поэт и пр. и пр. Уговаривал писать дальше — критические статьи — и обяз<ательно> издать отдельной книгой, уверял, что это «оч<ень> нужно» и пр. Одним словом — разволновал старика. Я был даже и удивлен отчасти, ибо тот же Цер<етели> страшный почитатель Чернышевского и Добролюбова. Затем — Денике. Ю. П. [605] — определил статью, как блестящую, сказав, что необычайно смелые и интересные мысли в связи с Вашим экзистенциализмом.  Все хором подчеркивают эту самую «смелость мыслей» необыкновенную (не легкость, конечно...). И все отзывы — однотипны. Докладаю Вам все это для того, чтоб Вы видели — как «нас» приняла элита... приняла на ять. Между прочим, о Вашей книге — мне в голову уже пришла мысль, когда я еще писал статью. Неизвестно, будет ли жить «Чех. Изд.» — в пятницу было какое-то решающее заседание, но никто еще не знает результатов. Надежд, говорят, немного. Конечно, было бы легче всего издать это у «Чехова» — «опять же гонорар» Вам был бы... Но если у них это булат мертвое дело — то надо подумать. Я дружу с своим старым издателем А. С. Каганом (он же и Ваш издатель). [606] Он мне как-то рассказывал о далеких петрополисовских временах в Питере - и вспоминал Вас - каков Вы были, когда у него издавались. Кстати, пишете Вы иль не пишете новую «Зиму» — и не слишком ли Вы церемонитесь — то нельзя, да другое нельзя — а попробуйте как «мозно, мозно» (кстати, хорошо, что дал Ваше письмо в статье — кстати пришлось) [607] — а уж когда будет написано — тогда увидим, что «мозно», а что «нельзя». Для процесса писанья вредно ставить такие преграды — они отразятся на полноте голоса. Надо писать — как на кушетке психоаналитика (не бывал, но представляю) — дать свободу «ассоциациям» и «памяти». А потом уж — препарировать... Ну, вот, сейчас еще посмотрю, какие пункты не отвечены — в первом письме, писанном рукой И. В. Там неотвеченным осталось только — о «поэт моди».* Это я умышленно дал, тут «подгустил» краску — черным по белому — ведь это же портрет. И так он получается — привлекательнее, но подгустил не чрезмерно (как и кое в чем другом), а с тактом. Я представляю, как Струве (рыжий мерзавец) напишет о Вас в книге об эмигрантской поэзии — «Г. Ив. родился в военной семье, благодаря этому он никогда не ковырял в носу и даже окончил кадетский корпус в первом десятке. Впрочем...».

Если И. В. пришлет прозу — то это надо делать быстро. Очень. Но я не верю, что пришлет. Так же не верю, как, что Вы пришлете прозу. Жду, стало быть, отзывов о Манд<ельштаме> и Адам<овиче>. Можете поделить с И. В. для быстроты, если хотите. Ну, кончаю, вышло какое-то письмо — монстр. Аминь! Оч<ень> рады, что вещи для И. В. подошли. В частности, чье это, «как женщина прославить не могла»? Очень звучит, но не знаю чье. Всех благ, Ваш

<Роман Гуль>.

* Poete maudit(фр.) — проклятый поэт.

87. Георгий Иванов - Роману Гулю. 14 ноября 1955. Йер.[608]

14-XI-1955

Beаu-Sejour

Hyeres (Var)

В прошлый раз Вы иронически фыркнули на вырвавшуюся у меня по Вашему адресу «дорогую душку», и я собирался, подражая покойнику Миркину-Гецевичу,[609] впредь титуловать Вас «уважаемый коллега» или «дорогой собрат по перу» — чтобы было, как у людей. Но получил Мандельштама с Вашими пометками и не могу удержаться. Дорогая душка, какая Вы умница и свой человек! Все в самую точку — и где восхитителен Мандельштам и где тошнит от глубокомысленной «научности» обоих «рыжих мерзавцев».[610] Эх, сволочь! Оба — не знаю, кто тупее. Филиппову все-таки хоть извинение «ще молода детина», всего десять годочков, как заделался «тонким эстетом» — диаматом еще разит, как шуба нафталином. И, думаю, безнадежно — не выветрить никогда. Ибо если выветрится, то что же останется?

Сдержу, насколько сумею, свое перо, чтобы не терять достоинства, к которому обязывает место, т. е. страницы Нов. Журнала. Были бы какие «Числа» [611] или другой хулиганствующий орган, да были бы у меня нетрудовые доходы из Риги, как до Второй мировой бойни, [612] я бы их обмордовал. Но времена не те. Буду писать академически — тонко. Напишу, вероятно, быстро — убедитесь. Напишу, увы! С грустью. Не беда, что Мандельштам подан со всей роскошью безобразия внешнего и внутреннего — одна нумерация стихов чего стоит! Беда и грусть — что все поразительное, почти целиком, исчерпывается «Камнем» — «Тристиа». [613] Дальше — крушение. И не советский быт тому причина. Ну, об этом я поговорю в статейке.

Адамовича я сочинил. Политический автор перепишет его четким почерком — тогда увидите. По-моему, кисло-сладко и он будет недоволен. Но о перехвалке, которой Вы опасались, не беспокойтесь. Да что мне Адамович? «Не жена, не любовница и не родная мне дочь» — знаменитые строчки Полонского, [614]  которыми, перелицевав слегка, начала свой опус какая-то Ваша поэтесса - в посл. книжке Нового Журнала. [615] Да, кстати, - «как женщина прославить не могла» - это же Ахматова. «Сережа, это же папа!» — воскликнула мамаша Маковского... Впрочем, всех анекдотов, которые лезут в мою пустую голову, не перескажешь. Умрут со мной - не такие царства погибали.

В строчку же (чтобы кончить со всеми строчными строчками разом) в моем стишке об Орле «вкралась»-таки, несмотря на двух нянек, опечатка: «Господи прости», а не «спаси». [616] Смысл, конечно, тот же (если он вообще есть, ибо неизвестно собственно, что я желал выразить!), [617] но рифма подгуляла. Впрочем, плевать.

Успеху «нашей» статьи очень бурно радуюсь, «особенно по вечерам». [618] Утром я мрачен и ничто обрадовать меня не может: пью жидкое кофе и только потом закуриваю безникотиновую сигарету. Ко многому привык - а к этому не могу. Дворянские навыки, выработанные годами, - полпачки голуаз в кровати, а потом, перед чашкой крепкого кофе, что-нибудь согревающе-укрепляющее - никак нельзя забыть. Но опять-таки кондрашка не тетка - а она о себе очень напоминает и при теперешнем моем удручающе-пресном «режиме». Все вместе перерабатывается в черную неврастению. Ох, «скучно жить на этом свете, господа». [619] А с другой стороны чрезвычайно не хочется умирать молодым, несмотря на авторитетную рекомендацию моего однокашника Надсона. [620]

Хорошо. Не считайтесь, душка, - виноват, достопочтенный коллега, — с тем, что я пишу всякую ерунду, и ответьте мне «обо всем». Вы моя единственная «связь»  с «вершинами жизни», если еще помните гениальные стихи некоего князя русской поэзии.[621] Во-первых, если есть еще отклики на нашу статью - изложите их. Бурно интересуюсь. И как, сдохло или не сдохло Чех<овское> Изд<ательство>. Ведь Ваша статья может их подковать. «Хочется мне родонуть», как Бунину говорила какая-то эфирная особа. [622] И чтобы заплатили мне за «труд всей жизни». Тоже не менее хочется. Ведь, ей богу, обидно - занял потертое кресло, всех Терапианцев и Корвин-Круковских [623] пережил, а нет ни сахару, ни чаю, нет ни пива, ни вина. И в этом смысле положение начинает «жутко обостряться».    

  Книги, конечно, держите у себя. Других у меня нет, но перечитываньем своей музы я не занимаюсь. Но не выбрасывайте - их нет в природе, и Цитера, [624] напр<имер>, продавалась - больше нет жуликом Капланом [625] по 2-3 тысячи, смотря по щедрости покупателя. «Последний экземпляр, только для Вас».

Пусть они лежат у Вас «в хороших руках», пока не понадобятся.

Насчет хороших рук - и много сериознее. Я действительно хочу облегчить душу и - «долго ли он будет среди нас»?  Пока не поздно — лучше Познер, чем никогда, сказала Вове Познеру его невеста, когда спросили: «Что Вы в нем нашли?» [626] — пока не поздно, я хотел бы доверить в действительно хорошие — дружеские верные руки маленькую рукопись, излагающие излагающую. — Публ.> некие факты. Я, конечно, помирился с Адамовичем и все такое, но соучастником убийства «входить в историю» не охота. <Вычеркнуто: Ничего не предусматривая. — Публ.> Если Вы на это согласны — я хочу вручить Вам несколько страничек. Для прочтения Вами и с просьбой поступить с ними, как Вы найдете правильным, когда я помру. Но, конечно, если это Вас как-нибудь свяжет или отяготит, скажите откровенно. Других «верных рук» у меня нет. Все, что передавал Вам Федин и его догадки, почему дело было замято — глупости. Никакого матроса и вообще романтики не было. Было мокрое дело с целью грабежа. Прекращено оно было по приказанию Че-ка. Уголовный розыск все раскрыл — и сообщил сведения газетам — замолчал по приказу оттуда.* Я тут не более при чем, чем примерно Вы или президент Эйзенхауэр.[627] Так вот, ответьте. Если согласны — напишу и пришлю и даже обратной почтой.

И. В. очень Вам и Ольге Андреевне кланяются, а я почтительно целую ручки. Вышло, что целую и Вам ручки. Ну и стилист! Г. И.

* а почему вмешалась Че-ка — тому, если желаете, «последуют пункты».

88. Роман Гуль - Георгию Иванову. 17 ноября 1955. Нью-Йорк.

17 ноября 1955

Дорогой собрат по перу, только что получил Ваше письмо, и время вырезается так удачно, что могу ответить тут же. Свалил всегдашнюю срочную работу (за неделю) и могу «вздохнуть полной грудью». Итак. нет. я не против «дорогой душки», она мне, конечно. как-то не очень нравится, но в общем, может быть, она не так уж плоха? Душка-то? Бог с ней, пусть остается! О Мандельштаме очень буду ждать, хочется все это запустить в дек<абрьскую> книгу, а с этим надо все-таки торопиться. Насчет «рыжих» — чудесно сказали, в особенности про шубу из диамат-нафталина. Это, увы, приложимо не только к нему — а ко многим пишущим из этой категории. Да, сам грущу часто, что НЖ — журнал академический. Я было попробовал раз (еле-еле) «басом» сказать о Терапианце,[628] и то всякие начались ламентации. В другое время, в другом месте — можно было бы поговорить и веселее и резвее. Но, увы, не те времена, не те нравы. Кстати, о Мандельштаме. Вы тысячу раз правы — и даже в «Камне» и «Тристии» — не все прекрасно. А вся книжица — просто тяжела. И еще вот что хочу о нем сказать. Ну, конечно, у него есть прекраснейшие вещи, настоящие, первый класс (эти желтки ленинградские и деготь, и дано мне тело,[629] и многое другое). Но вот в чем закавыка. За всей его поэзией — нет человека. То есть — автора. То есть (выражаясь по Львову-Рогачевскому,[630] что ль) — нет творческой личности. Вот поэзия Сологуба, Гумилева, Анненского, Георгия Иванова и Вячеслава — я везде чувствую — «поющего человека» («так поет Собинов» — а «вот так Шаляпин» — «а вот эдак Пирогов» — «а так Бакланов» [631]). И у поэтов тоже. А за стихами Мандельштама — пус-то-та. Такое ощущение, будто вся его поэзия состоит из откуда-то украденных замечательных строк и строф. Не его. И ничьи. Но чьи-то — «краденые строки» — «краденые стихи». А поэта-человека — нетути. Вот на мое ухо, на мой слух — как я воспринимаю эту поэзию. Согласны? Почувствовали, что я хочу сказать?

Далее. Вот видите, при всей моей необразованности — я, стало быть, хорошо почувствовал — эту прекрасную строку — «как женщина прославить не могла». Но - честно говорю - хоть убейте - забыл - забыл - не угадал Ахматову. И больше того, и сейчас не помню, из какого стихотворения - Блоку? Будьте добрым - напишите. А строка хороша. Буду ждать, чтоб меня так же прославил политический автор. Он может. Даже - могёт!

[590]  Михаил Михайлович Коряков (1911-1977) — историк, после войны с 1945 г. был сотрудником советского посольства в Париже. Весной 1946 г. скрылся, уехав в Бразилию. С 1950 г. жил в США, сотрудничал на «Радиостанции Освобождение» («Свобода»), придумал и ввел постоянную историко-политическую программу «Россия, вчера, сегодня, завтра».

[591] О. Александр, Александр Дмитриевич Шмеман (1921 — 1983) — протопресвитер Свято-Владимирской семинарии в Нью-Йорке, автор трудов по истории православия, в 1953 — 1983 гг. вел еженедельную воскресную религиозную беседу на «Радиостанции Освобождение» («Свобода»).

[592] Василий Семенович Яновский (1906—1989) — прозаик, врач, с 1922 г в эмиграции, в Польше, с 1926 г. в Париже, с 1942 г. в США Автор «Чисел», «Круга» и др. Многочисленные острые подробности из довоенной жизни Г И. в «монпарнасцев» содержит его книга «Поля Елисейские" (Нью-Йорк, 1982). Портрет Г. И. как личности в этой книге утрированно негативный, под стать Берберовой.

[593] Около двух лет (1920-1921) в Москве заявляла о себе поэтическая (скорее антипоэтическая) группа «ничевоков». В манифесте 1920 г. она провозглашала суд над современной поэзией, глядя на нее «со стороны»: «...мы, ничевоки, ставящие диагноз паралича и констатирующие с математической точностью летальный исход» («Литературные манифесты от символизма до наших дней». М., 2000, с. 325). Никаких сколько-нибудь значительных имен эта группа в литературу не делегировала.

[594] Ке фер, фер-то ке? — макароническая (благодаря русской частице «то») игра с французской фразой «que faire» («что делать»): «Что делать, делать-то что?». Приписывается Н. А. Тэффи — по ее рассказу «Ке фер?» («Последние новости». 1920, 1, 27 апр). По свидетельству Дон-Аминадо эту фразу пересказал в гостях у Тэффи А. А. Койранский, приписав ее некоему безымянному генералу (Дон-Аминадо. «Поезд на третьем пути». Нью-Йорк. 1954, с. 258-259), Одоевцева в книге «На берегах Сены» (М., 1989, с. 82), утверждала, ссылаясь на саму Тэффи, что выражение при думал ее брат, генерал Лохвицкий.

[595] Составители и редакторы Собрания стихотворений Мандельштама: Глеб Петрович Струве (1898-1985) — историк литературы, поэт, критик, с 1918 г в эмиграция, жил в Англии, Чехословакии, Германии. Франции, с 1932 г. снова а Англии, е 1946 г в США; Борис Андреевич Филиппов, наст, фамилия Филистинский (1905-1991) — закончил в 1928 г. Институт восточных языков в Ленинграде. Первый раз арестован в 1927 г. но вскоре отпущен, в 1936 г. аестован снова. В 1941 г. освобожден, поселился в Новгороде, где и остался при немцах, в 1944 г. Переехал в Ригу, затем в Германию, в 1950 г. - в США.

[596] В. Завалишин «Поэт сумерек культуры» («Новое русское слово». 1955, № 15457, 23 окт).

[597] Аналогичная аттестация Г. П. Струве содержится в письме Бунина к Н. А. Тэффи от 16 февр. 1948 г. - о нежелании «лезть в компанию <...> рыжего болвана Глебки Струве» («Диаспора». Вып. II. СПб., 2001, с. 573).

[598] В издании Николай Клюев. «Полное собрание сочинений». Т. 1-11. Редакция Б. А. Филиппова (Нью-Йорк, Издательство им. Чехова. 1954) об образе Клюева в «Петербургских зимах» Г. И. автор предисловия (т. 1), в частности, говорит: «Колоритную, хотя и сильно утрированную характеристику Клюева <...> дает Георгий Иванов» (с. 28), «За внешней правдивостью и живописностью рассказов о Клюеве Георгия Иванова сквозит глубокая отчужденность от того чувства тоски по уходящему, которое было, несомненно, главным в клюевском маскараде» (с. 49), «Если освободиться от неприятного привкуса — озлобленности и пристрастия — картина, нарисованная Георгием Ивановым, покажется внутренне правдивой» (с. 55).

[599] Финальная строчка из стихотворения Г. И. «Здесь в лесах даже розы цветут...»: «Чья-то кровь на кривом мухоморе». Она на самом деле может трактоваться как ключевая к сюжету с убийством.

[600] Строчка из стихотворения Г. И. «Это было утром рано...», также связана с темой убийства (на наш взгляд, с воображенным автором убийством Мандельштама в дальневосточном лагере (см. об этом: Андрей Арьев. «Когда замрут отчаянье и злоба» // «Звезда», 2008, № 8, с. 64-65).

[601] «Легенда» об участии Г. И. в «мокром деле» перед отъездом из Петрограда. См. письмо 84.

[602] Отсылка к стихотворению Г. И. «Дождя осеннего туманность...»: «Все это было, было, было, / Все это было, будет, бу...».

[603] Локуста, правильнее — Лукуста (Lucusta; казнена в 68 г. н. э.) — известная в древнем Риме изготовительница ядов, услугами которой пользовались Калигула и Нерон, возможная участница отравлений Клавдия и Британика.

[604] Ираклий Георгиевич Церетели (1881-1959) — один из лидеров меньшевиков, депутат 2-й Думы, с 1918 г. находился в составе правительства Грузии, с 1921 г. в эмиграции.

[605] Юрий Петрович Денике (1887-1964) — историк, публицист, из меньшевиков, в 1922 г. оказался в Берлине в качестве сотрудника советского посольства, но скоро перешел на положение эмигранта, с 1933 г. после ареста немецкими властями переехал во Францию, с 1941 г. жил в СШа.

[606] Абрам Саулович Каган (1888-1983) — экономист, один из создателей издательства «Петрополис», с 1922 г. в эмиграции (выслан), жил в Германии, затем в Бельгии, с 1940 г. в США, где руководил издательством «International Universities Press». См. также письма 106 и 108.

[607] В статье Гуля «Георгий Иванов» (с. 117-118) цитируется фрагмент (с купюрами) письма Г. И. от 29 июля 1955 г. (№ 71) — о том, что Г. И. мог бы «...в неделю написать точно такие же "Розы". Но <...> "мозно, мозно, только нельзя"». Тут же Гуль, не ссылаясь на Г. И., использует еще одну его реплику. метящую в Адамовича:«.. .пусть его сверстники продолжают писать любовную лирику, похожую на переводы из Мюссе» (с. 117). Эти «сверстники» — конкретно Адамович, о котором Г. И. 15 июня 1955 г. (№ 66) пишет. «Вот почитайте Адамовича в "Опытах" <...> стихи вроде как "из Мюссе"».

[608] На конверте (Mr Roman Goul. The New Review 223 Wert, 105 Street. New Jork 25, N. J. U. S. А.) надпись красным карандашом: «все здесь Р. Г.».

[609] Борис Сергеевич Миркин-Гецевич, псевдоним Мирский (1892 — 1955) — правовед, специалист по правам человека, с 1921 г. в эмиграции, во Франции, с 1941 г. в США, где был деканом юридического факультета Нью-Йоркской высшей школы. После войны вернулся во Францию Постоянный сотрудник «Последних новостей», в которых, в частности, на печатал рецензию на «Петербургские зимы» (1928, 27 сент.), где, похвалив саму «изящную, интересную книгу», определил эпоху, в ней описанную как «истерический ренессанс».

[610] Г. П. Струве и Б. А. Филиппов, оба, по свидетельству их знавших, были рыжими.

[611] «Числа» — скорее сборники, чем журнал, издававшиеся в Париже при непосредственном участии Г. И. в 1930-1934 гг. Задачей «Чисел» было собрать молодые бунтующие против монополии на культурное лидерство «Современных записок» силы. Из-за отсутствия средств эта программа осуществлялась с трудом. Удалось выпустить лишь десять номеров «Чисел», правда, полиграфически хорошо оформленимх (образцом их создателям мерещился петербургский «Аполлон»).

[612] «Нетрудовые доходы» были, собственно, не у самого Г. И., а у его жены, Одоевцевой. чей отец, крупный рижский адвокат Густав Гейнике, регулярно ей помогал и оставил большое наследство, благодаря которому Ивановы практически не знали житейских забот до самого конца войны, точнее — до 1944 г.

[613] Это мнение Г. И. развивает в статье-рецензии на издание Г. П. Струве и Б. А. Филиппова: «Творчество Мандельштама после "Tristia" из года в год, как со ступеньки на ступеньку, неизменно понижается... 1923 годом еще помечен ряд замечательных стихотворений. Мандельштам на перепутьи. Он пишет то акмеистический "Век" то его антипода, абстрактную "Грифельную оду". <...> Но и там и тут безошибочное блестящее мастерство говорит само за себя» («Новый журнал». 1955, кн. XLIII, с. 277). Причины «нисхождения» поэта объяснены так: «Мандельштама физически уничтожила советская власть. Но все же он вышел на большую литературную дорогу одновременно с укреплением этой власти. <...» "Героика" взятия Зимнего дворца и всевозможных планетарных планов сливалась в одно с торжеством кубизма и футуризма. От Мандельштама, ставшего в этой атмосфере одним из учителей поэзии, его новая аудитория, естественно, ждала революционного искусства. Ждала как раз того, что Мандельштам, прирожденный классик, органически не мог дать. Это было плохо. Еще гораздо хуже было то, что это неисполнимое требование к своей поэзии со все возрастающим упорством стал проявлять он сам. <...> Мандельштам — это видно из каждой его строчки - как был, так и остался целомудренно честен в творчестве. Обманывать он и не хотел и органически не был способен. Зато со все возрастающей энергией упорства он старался обмануться сам» (там же, с. 278, 279-280). «Петербургского» Мандельштама Г. И. ценил прежде всего, твердо предпочитая его ранние стихи поздним: «Творческую смерть, приближающуюся к нему в советской Москве, он как бы заклинает именем былого нашего Петербурга, где им были созданы самые просветленные, самые чудесные стихи» (о стихотворении «Я вернулся в мой город, знакомый до слез...»: там же, с. 280). Безошибочно определяя авторство Мандельштама уже в поздние годы, в эмиграции, куда доходили неавторизованные списки его стихов (например, «За гремучую доблесть грядущих веков...»), Г. И. писал С. К. Маковскому в 1955 г.: «По моему твердому убеждению, это стихотворение отнюдь не "приписывалось", а очень мандельштамовское (хотя и слабое, но характерное его)». И тут же обобщал: «И мне кажется, я прав — лучший Мандельштам — это нашего времени, а потом все было хуже и хуже...» (РГАЛИ. Ф. 2512, on. 1, ед. хр. 243, л. 5-6).

[614] Яков Петрович Полонский (1819-1898) — поэт, прозаик, один из представительных русских лириков второй половины XIX века. Обе редакции его стихотворения «Узница» (1877,1878) начинаются строчками: «Что мне она! — не жена, не любовница / И не родная мне дочь...»

[615] Имеется в виду стихотворение Лидии Алексеевой «Не жена и не любовница, / Не подруга и не мать...» («Новый Журнал». 1955, кн. XLII, с. 187).

[616] В стихотворении Г. И. «Овеянный тускнеющею славой...» рифмы «прости» — «принести», что, конечно, точнее, чем «спаси» — «принести».

[617] Г. И. вторит здесь Блоку — в интерпретации Ходасевича! В статье «Гумилев и Блок», опубликованной в 1926 г. и вошедшей затем в его «Некрополь» (1939) Ходасевич передает слова Блока о своих ранних стихах: «А теперь читаю эти стихи, как чужие, и не всегда понимаю, что, собственно, хотел сказать автор».

[618] Скорее всего, Г. И. вспоминает давнее стихотворение Адамовича из его сборника «Чистилище» (1922), перепечатанное затем в его сборнике «На Западе» (1939): «Как холодно в поле, как голо, / И как безотрадны очам / Убогие русские села / (Особенно по вечерам)».

[619] Финал гоголевской «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»: «Скучно на этом свете, господа!». Обыгран также в стихотворении Г. И. «По улице уносит стружки...»:« — Как скучно жить на этом свете, / Как неуютно, господа!»

[620] Семен Яковлевич Надсон (1862-1887) — поэт, закончил 2-й Петербургский кадетский корпус, в котором учился и Г. И. В молодые годы Г. И. относился к его стихам пренебрежительно, как и все «модернисты», но в 1950-е признавал, что и он «тоже, по-своему, частица "нашей славы" (письмо М. М. Карповичу в апреле 1952). Надсон действительно умер молодым, однако в данном случае (насчет «рекомендации» умереть молодым) Г. И. путает его стихи с началом некрасовского, навеянного ранней смертью Д. И. Писарева, стихотворения «Не рыдай так безумно над ним, / Хорошо умереть молодым» (1868).

[621] Скорее всего, Г И. имеет в виду Игоря Северянина, 27 февр. 1918 г избранного на конкурсе повтов в московском зале Политехнического музея «королем поэтов» и известного своим литературным нарциссизмом. О «связи» с «вершинами жизни» могли, например, напомнить Г. И. строчки из стихотворения Северянина «В дни пред паденьем Петербурга...», включенного в его сборник «Соловей» (Берлин; М., 1923) и возникшие у поэта как отклик на присланную ему книжку Ильи Эренбурга: «Прошли лета. Кумиры ниже / Склонились, я — достиг вершин: / Мне автор книгу из Парижа / Прислал в обложке crepe de chine».

[622] Одоевцева так передает эту устную новеллу Бунина: «Была у моих родителей кухарка, отличная стряпуха. Таких пирогов, как она пекла, я никогда нигде не ел. И нрава прекрасного — работает не покладая рук, веселая, зубы скалит и песнями заливается с утра до ночи. Только иногда на нее тоска находила. Сидит, бывало, под окошком, пригорюнившись, и жалобно вздыхает: "Родонуть бы мне!" Протомится так с месяц, все хозяйство запустит. И лишь как снова забеременеет, снова развеселится, поет, пироги печет. А как родит дитё, свезет его в "шпитательный" — незамужняя была. Через год, много два — затомится, затоскует и опять: "Родонуть бы мне!" — стонет. Он с такой чисто бабьей исступлеииой страстностью произносит это "родонуть бы мне", что я смеюсь, безудержно раскатисто смеюсь. — Родонуть бы мне, — повторяю я сквозь смех» («На берегах Сены» М., 1989, с. 282).

[623] Ю. К. Терапиано и фамилия, намекающая на поэта В. Л. Корвин-Пиотровского, но и реально существующая: Корвин-Круковские — литовский дворянский род, известный с XV века.

[624] «Отплытие на остров Цитеру» (1937).

[625] Михаил Семенович Каплан (1894-1979) — издатель и книготорговец, с 1918 г. воевал в составе Русского экспедиционного корпуса и Иностранного легиона во Франции, затем работал в парижском издательстве «Я.Поволоцкий и К». В 1929 г. после разделения издательства возглавил Дом Книги, магазин и издательство.

[626] Владимир Соломонович Познер (1905—1992) — поэт, прозаик, переводчик, с 1921 г. в эмиграции. Шутка об ответе невесты, выходящей замуж за Познера, — «Лучше Познер, чем никогда» — имеет распространенный характер (как и сама фамилия), не обязательно относящийся к конкретному, обоим корреспондентам знакомому лицу.

[627] Дуайт Эйзенхауэр (Eisenhower; 1890-1969) - с 1943 г. Верховный главнокомандующий экспедиционными войсками союзников в Европе, в 1953-1961 гг. 34-й президет США от Республиканской партии.

[628] Очевидно, Гуль имеет в виду свою рецензию в «Новом журнале» (1953, кн. XXXII) на «Встречи» Терапиано, соседствующую с его рецензией на «Петербургские зимы» (см. примеч. к письму 182 и само письмо).

[629] Стихотворения Мандельштама «Я вернулся в мой город знакомый до слез...» (1932) со строками «Узнавай же скорее декабрьский денек,/ Где к зловещему дегтю подмешан желток...», и «Дано мне тело - что мне делать с ним...» (1909), в данной редакции вошедшее в «Камень» (1913).

[630] Василий Львович Львов-Рогачевский, наст. фамилия Рогачевский (1874-1930) — публицист, литературный критик марксистского толка, участник революционного движения конца 1890-х гг. (Союз борьбы за освобождение рабочего класса и др.), неоднократно арестовывался, в 1905 г. выслан из России, вернулся в 1909 г., активным сотрудник различных русских периодических изданий революционного толка, много писал о М. Горьком, Л. Андрееве и др. Как критик противопоставлял «живую» и «мертвую» литературу, не связанную якобы с насущными вопросами современной ей действительности. После 1917 г. от собственно политической деятельности отошел, оставаясь пропагандистом создания «пролетарской культуры».

[631] Леонид Витальевич Собинов (1872-1934) — один из самых известных русских лирических теноров; Федор Иванович Шаляпин (1873-1938) — самый известный русский певец (высокий бас); из певцов (басы) братьев Пироговых, Александра и Григория Степановичей, Гуль, видимо, имеет в виду старшего, Григория (1885-1931), много гастролировавшего за рубежом; Георгий Андреевич Бакланов, наст фамилия Баккис (1880-81-1938) — певец (баритон), с 1915 г. жил за рубежом.