К НЕВЕДОМЫМ БЕРЕГАМ.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Катя не успела кончить, как вместе с Невельским очути­лась на руках толпы людей, которые донесли их и опустили у раскрытых дверец генерал-губернаторской кареты. Несмолкаемое «ура!» долго еще слышалось позади освещенной фан­тастическим заревом церкви.

Прием гостей у генерал-губернатора заставил принести поздравления молодым буквально все чиновничество и ку­печество. Генерал-губернаторша гордилась: и ужин и бал удались на славу, и только падающие от усталости музыкан­ты заставили танцующих вспомнить об отдыхе. Разъехались уже при ярком солнце неожиданно погожего после бурной ночи утра.

Для молодых начались трудные дни: прием у Зариных, шумный бал с живыми картинками у Волконских, бал с но­чевкой и бешеным катанием на лошадях, собаках и оленях за городом у Трубецких и, наконец, двухдневный бал у на­следников покойного иркутского оригинала миллионера Ефи­ма Андреевича Кузнецова, скоропостижно умершего и не успевшего насладиться ласкающим слух титулом «превосхо­дительство»: запоздало производство. Этот оригинал и често­любец в течение нескольких лет успел пожертвовать полтора миллиона рублей на создание и содержание учебных заве­дений, украшение любимого города и разные другие дела. Гордясь Россией, он болезненно переживал амурские и дру­гие злоключения Невельского и Муравьева. Перед энергией Муравьева он преклонялся, а Невельского боготворил.

– Не сдавайся, Геннадий Иванович, – говаривал он Не­вельскому, когда тот сетовал, что на парусных судах трудно исследовать узкие и извилистые протоки лимана. – Парохо­ды нужны?.. Сто тысяч на первое время хватит? Не хватит, дам больше!

Наследники приуныли было, видя, как быстро тает ожи­даемое ими наследство, а старик не унимался и с нетерпе­нием ждал известия о благополучном окончании дела Невель­ского, чтобы достойно отметить успех, но, увы, не дожил. После его смерти наследству больше ничего не угрожало...

– Глубоко скорбя о преждевременной смерти любимого батюшки моего Ефима Андреевича, – говорил, всхлипывая, пьяненький, уже немолодой сын, дождавшийся, наконец, отцовских денег, – мы, дети незабвенного родителя, зная, как он уважал и любил капитана первого ранга и кавалера Ген­надия Ивановича Невельского, почли за счастье пойти по стопам любезного папаши и свято выполняем его волю: мы оформили передачу на построение первого парохода на Аму­ре ста тысяч рублей и сверх сего еще пятидесяти тысяч на строительство малого, но мощного парохода для исследова­ния протоков лимана... – Тут он вскрикнул: – Музыканты! Туш! – и торжественно передал Невельскому обязательство при громких рукоплесканиях публики.

Как оказалось на следующий день, обязательство было написано еще покойным Кузнецовым и составлено на имя Муравьева! Геннадий Иванович смеялся:

– Хорошо, что не скрыли письма, а ведь могли... Теперь же мы войдем в Амур на буксире двух пароходов! Ура! – И он, обнявши Катю, вальсировал по комнате и по-мальчи­шески вскрикивал: – Ого-го! Ура!

До Качуга, что в двухстах пятидесяти верстах от Иркут­ска, на Лене, приходилось ехать по тракту на лошадях. Геннадий Иванович с Катей часто выезжали из города верхом посмотреть, как подсыхает дорога, да, кстати, постепенно за­каляться для предстоящего путешествия. Через неделю поездки в сорок-пятьдесят верст уже казались Кате про­гулкой.

– Вот видишь, Геня, как хорошо вышло, – усмехаясь ему своей открытой улыбкой и блестя зубами, говорила она, – я окрепла, втянулась в верховую езду и теперь ника­кой дороги не боюсь, особенно с тобой. Подумай, как бы ты теперь волновался, если бы не было этих наших упражнений! Ведь вследствие грядущего переезда дяди в Курск мне все равно пришлось бы либо уехать с ними и видеться с тобой два-три дня в году, а то и в два года, либо прозябать одной-одинешенькой в Иркутске, думая дни и ночи о тебе и вол­нуясь. Такую ты готовил мне жизнь? И это по-твоему любовь?

Однако желанный день отъезда превратился в день слез. Не рассеяла их и веселая скачка вперегонки с провожавши­ми. Справиться с собой Катя не могла до самого Качуга. Отсюда предстояло плавание по течению тихой Лены до са­мого Якутска «в челноке». Так по крайней мере уверял ее муж.

«Челнок», однако, на самом деле оказался целым кораб­лем невиданной на Лене формы, с обширной каютой «для нашей семьи».

– Царствуй! – сказал Геннадий Иванович, вводя туда Катю.

– Когда же ты успел построить корабль? – удивилась Катя.

– Я не строил, а только чертил. Сегодня он получает имя «Катя».

Началось плавание.

Молча, пугливо прижавшись к мужу, Катя подолгу всмат­ривалась в отвесные стены страшных черных обрывов, ро­нявших в воду громадные зазубренные каменные глыбы. Черные скалистые обрывы сменялись красными песчаными и желтыми известняковыми. Полные угрюмой красоты и та­инственности, покрытые могучей спокойной лиственницей и боязливо трепещущей осиной, они пугали своим загадочным молчанием и безлюдьем. Временами казалось, что редкие скаты гор изрыты пещерами, таят в своем сумраке каких-то великанов.

Становилось все холоднее и ветренее. Сердитые волны разбушевавшейся реки бросали суденышко из стороны в сто­рону, то грозя вышвырнуть его с размаху на берег, то вдре­безги разбить о хмурые мокрые отвесные скалы. Перемогая тошноту, Катя выходила на палубу и часами, не сводя глаз, любовалась ледяным спокойствием мужа, не сходившего с мостика, а подчас берущего в свои руки штурвал. Она уже не боялась проносящихся мимо, чуть не вплотную к бор­там, каменных зубчатых загородивших реку «щек» и похожих на усеянную громадными булыжниками мостовую порогов, прикрытых бешеным бурлящим потоком ледяной воды. С та­ким, как ее Геня, не страшно!

А погода портилась и портилась, и сквозь завесу дождя и мокрого снега, при вое злобного и холодного ветра, с ка­ким-то остервенением срывающего гребни с высоких волн и изо всех сил бросающего их пригоршнями то в лицо, то в спину рулевого, ничего не было видно: ни с палубы, ни в круглые иллюминаторы каюты. Ни писать, ни читать, ни спать... С палубы, куда Катя все же время от времени ста­ралась пробраться, «он» стал гнать. И гонит как-то необычно повелительно, пожалуй, даже грубо. Оставалось молчать и плакать. Близкий уже Якутск казался каким-то желанным раем.

Лена была еще в разливе – море воды! А шли они по­чему-то крадучись, спустили все паруса, кроме маленького треугольного. Катя негодовала: почему «он» не торопится? Тут-то есть где разгуляться, а «он» становится все осторож­нее и осторожнее и уж совсем перестал сидеть с нею: придет, посмотрит отсутствующими глазами, как-то рассеянно обни­мет и опять на палубу, – тяжело и обидно... Решилась:

– Почему спустили паруса, когда ветер, кажется, верхо­вой, попутный?

Невельской с удивлением посмотрел на Катю.

– Капитаны, когда им задают подобные вопросы, мол­чат – они считают их неделикатными, господин адмирал!

– Объяснитесь все-таки, капитан, – старается она по­пасть в тон, – перед вами слабая женщина, которая дове­рила вам свою жизнь!

– Вот это-то и заставляет капитана быть особенно осто­рожным. Наклонитесь над бортом и всмотритесь: мы несемся над затопленными кустами и лесами, и, если судно наскочит на что-нибудь, оно может пропороть днище или повернуться боком и опрокинуться. Мы мчимся не по руслу, а по бесчис­ленным протокам около Якутска, летом просыхающим и зловонным. Я ищу фарватера и пока не нахожу... Вы удовле­творены ответом, господин адмирал?

– Да.

Якутск насмешил Катю церемонными приемами, на кото­рых пришлось играть роль солидной дамы, и тронул до слез заботливостью недавно приехавшего Миши Корсакова: он приготовил для Кати «качку» – гамак на длинных жердях, прикрепляемых к гуськом идущим лошадям.

Стало чувствоваться утомление, а впереди еще больше ты­сячи верст по горам и лесам! Утомился и Невельской и, устроивши дневные дела далеко растянувшегося каравана, спал в качке как убитый. Катю в ней укачивало, и она тряс­лась в седле.

Срывая ветки, Катя безнадежно щекотала сонного, но зато на привалах сама без чувств валилась на землю и, пригревшись у костра, засыпала без ужина до утра. Рассказы о ночных посещениях и проделках медведей были уже только любопытны и смешили: медведи стали как-то ближе – сво­ими, и встреча с ними не пугала.

Прошло три недели – цель пути, Охотск, маячил перед сонными, усталыми глазами. Геннадий Иванович озабоченно поглядывал на небо, – во всю мочь развернулась весна: звенели ручьи, с зарей в туманах стонало, свистело, трещало и гулко хлопало крыльями пернатое царство. Днем немило­сердно припекало солнце, ночью хрустел под ногами ледок. Катя покачивалась в седле и, крепко стиснув зубы, стараясь владеть собою, безучастно смотрела на оживающую природу. Наморщив лоб и насупив брови, она не могла прогнать неот­вязно сверлившей мысли, выдержит ли она до конца пути. С отчаянием вспоминала уютный Иркутск и свое упрямство и раскаивалась и мучилась, видя, как озабочен муж, как притихли спутники. По ночам била их лихорадка – прихо­дилось сознаваться в том, что и она не только обессилела, но и захворала.