В это время Демосфен находился на высоте своего политического поприща. Народ награждал полным доверием любовь к отечеству и испытанную справедливость неутомимо-деятельного мужа. С этих пор он был истинным вожатаем, правителем республики. Предвидя, что мир с Филиппом непрочен, он старался оживить дух своих сограждан для новой борьбы с ним и укрепить силы государства. Хорошим устройством флота он придал новую жизнь морским предприятиям и добился, наконец, решения народа, чтобы весь театральный сбор был обращаем на покрытие военных издержек. Он старался соединить все греческие племена в один союз с афинянами против общего врага, и везде, где Филипп искал приобретения себе союзников или устраивал противодействие влиянию афинян, он сам или послы его являлись на место для противодействия Филиппу. Таким образом, несколько раз ездил он в Пелопоннес, в Фессалию, к фракийским царям, в Амвракию, Византию и т. д., посылал вспомогательные войска в Эвбею, в Херсонес и другие места. Когда Филипп сделал нападение на Перинф и Византию, Афины объявили, наконец, мир нарушенным и Демосфен имел радость с помощью составленных им союзов принудить постоянно счастливого завоевателя отступить от этих городов. Освобожденные города воздали почести афинянам, как своим спасителям, воздвигая им статуи, присуждая им лавровые венки и разного рода отличия. Афиняне же украсили золотым венком Демосфена, которого старанием они обязаны были своею удачею и славою, и велели возвестить публично об этом отличии в театре, на праздник Дионисия.
Но эта победа была только кратким радостным проблеском счастия перед быстрым, внезапным падением. Эсхин, изменник, снова открыл дорогу македонскому войску в Среднюю Грецию. Амфисса была разрушена, а Элатея занята им. Известие об этом последнем деле Филиппа возбудило в Афинах величайший страх. Был вечер, пританы восседали в пританее за обеденным столом, когда гонец привез эту страшную весть. Пританы тотчас встали из-за стола, отправились на торговую площадь, вызвали всех Людей из лавок и зажгли лавки, чтобы этим огненным сигналом призвать в Афины все отдаленные общины. Другие послали за стратигами, призвали трубачей и заставили их трубить всю ночь. На другое утро все поспешили на народное собрание, еще прежде чем были в него приглашены после того, как герольд несколько раз повторил обычный вопрос; «Кто хочет говорить?» — и никто не выступил из толпы, чтобы сделать предложение касательно принятия мер для спасения отечества, Демосфен, на которого были устремлены боязливые взгляды всех присутствовавших, поднялся, наконец, со своего места, чтобы внушить народу мужество и подать совет. Он доказал, что соединение Филиппа с фиванцами еще вовсе не решено, что занятие Элатеи имело только целью ободрить македонскую партию в Фивах и напугать противников, иначе Филипп пришел бы к границам Аттики, а не остановился бы в Элате. Вследствие этого Демосфен советовал не враждовать с фиванцами, отправить к ним посольство, ни о чем не просить их, а напротив, предложить им помощь от Афин на случай грозящей им опасности. В то же время афинское войско должно выступить к Елевсису, чтобы возбудить в фиванцах доверие и показать им, что афиняне готовы к защите Виотии.
Демосфен, Копенгаген
Сообразно с этим были приняты народом решения и сам Демосфен послан был с четырьмя другими ораторами в Фивы, куда уже прибыли послы Филиппа и его союзников, чтобы требовать от фиванцев вступления в союз или, по крайней мере, свободного пропуска войск через землю их в Аттику. Между фиванцами была сильная македонская партия, а послы Филиппа, из которых особенно оратор Пифон говорил с блистательным красноречием, сделали фиванцам самые выгодные предложения. Но Демосфен умел, по словам Феоломпа, силою речей своих, возбуждая негодование и воспламеняя чувство чести в фиванцах, до такой степени заглушить в них всякие другие соображения, что они уже не слушались более ни внушений страха и благоразумия, ни чувства благодарности, но, воодушевленные, предались вполне требованиям долга и чести. Еще раз ободренная Греция подняла голову; многие другие республики заключили союз с Афинами и фиванцами и дерзнули вместе с ними поднять оружие против Филиппа за свою независимость. При Хероне решилась судьба Греции. День этой битвы был концом греческой свободы. Афины, воодушевленные Демосфеном, решились, по крайней мере, погибнуть со славою. Поспешно вооружили и приготовили город к защите; юноши и старцы были заняты исправлением городских стен и проведением защитных рвов и насыпей; рабам обещали свободу, иноземным защитникам — права гражданства, состоявшим вне закона — восстановление гражданских прав; всякий, оставляющий город в эти минуты опасности, должен был считаться изменником. Но все эти усилия оказались ненужными: Филипп великодушно предложил мир афинянам. Демосфен не одними только словами ратовал против Филиппа: в кровопролитной битве при Хероне мужественно сражался он, в качества гоплита, в рядах своих сограждан. Если он и благородные стремления его не могли устоять против могущества неприятельского оружия, то он мог сказать сознательно, что преследовал великую цель, что служил своему отечеству всеми силами, по долгу и совести и спас честь его, не допустив без борьбы отдать унаследованную от отцов независимость. Афиняне были настолько благородны, что не возложили на него ответственности за несчастные последствия поданных им советов. Они знали чистоту его намерений и, как лучшее признание заслуг его, присудили ему честь произнести речь в память падших при Хероне воинов и в доме его устроили похоронное торжество. Но с тем большею силою высказалась теперь против него ярость; приверженцев Македонии и личных врагов его. Почти ежедневно принужден он был являться в суд, обвиняемый в государственной измене, в недобросовестности управления, в нарушении законов, но всякий раз выходил из суда оправданным. Борьба партий достигла крайнего своего предела, когда Ктезифон сделал в народном собрании предложение увенчать Демосфена золотым венком за неутомимое служение государству и за то, что он еще в молодости из собственных средств пожертвовал три таланта на исправление городских стен, против этого восстал Эсхин, глава противной партии, непримиримый враг Демосфена. Он обвинял Ктезифона в незаконности его предложения и утверждал, что Демосфен не достоин такого отличия. Нападение направлено было не столько на Ктезифона, сколько на самого Демосфена, который принял вызов, чтобы спасти свою честь и достоинство перед лицом современников и потомства. По неизвестным нам причинам этот процесс тянулся многие годы, вероятно до 330 года. Демосфен в своей речи о венке блистательным образом оправдал свои политические правила и действия против презренной клеветы изменника Эсхина. При собирании голосов в пользу Эсхина не оказалось и пятой части их, и он был присужден к уплате тяжкой денежной пени. Пристыженный и полный злобы за торжество ненавистного соперника, он оставил город и отправился на остров Родос, где оставался до самой своей смерти учителем красноречия. Часто прочитывал он своим слушателям свои и Демосфеновы речи в этом процессе, и когда они высказывали свое удивление по поводу речей Демосфена, он восклицал: «Что сказали бы вы, если бы могли слышать его самого!»
Когда пришло в Грецию известие о смерти Филиппа (336), еще раз просияла в ней надежда освободиться от македонского ига. В Афинах была большая радость: праздновали освобождение отечества и присудили почетный венок убийце Павсанию. Демосфен также увлекся новыми надеждами; несмотря на то, что был поражен недавней кончиной единственной своей дочери, он первый радостно объявил о смерти царя и ходил по городу в венке и праздничном одеянии. Он возбуждал афинян к новым усилиям, призывал прочие греческие республики к общему восстанию, входил в сношение с персидскими сатрапами. Но Александр, преемник Филиппа, не был «несовершеннолетним и неопытным отроком». Фивы, которые взялись за оружие с наибольшею ревностью, были разрушены, и Афины рады были получить мир и прощение от великодушного Александра. Но он требовал выдачи предводителей народной партии, между которыми был и Демосфен. Фокион советовал выдать их, но Демосфен напомнил басню об овцах, которые для сохранения мира предали волку собак своих. Афиняне еще раз попытались умилостивить победителя и достигли того, что один только Харидим был изгнан.
Когда Александр воевал во внутренней Азии, казначей его Арпал убежал из Екватаны с 500 талантами в Европу и явился в Афины, где купил себе покровительство республики, даря деньги влиятельнейшим демогогам. Демосфен высказался против принятия его, из опасения, чтобы покровительство обманщику и беглецу не вовлекло государство в войну, к которой оно не было приготовлено. Когда же Антипатр, правитель Македонии в отсутствии Александра, потребовал выдачи Арпала, он воспротивился этому, потому что афинское государство, говорил он, должно сохранять свою самостоятельность и уважать право гостеприимства. Арпал бежал из Афин со своими сокровищами и с 6000 наемными воинами, служившими ему в качестве телохранителей, в Крит, где был убит одним из друзей своих, прельщенным деньгами, и таким образом получил достойное воздаяние за измену. В Афинах же призвали к суду всех тех, относительно которых ходило подозрение о подкупе их Арпалом. Демосфен вследствие происков своих врагов из македонской партии, также подвергся обвинению и без достаточных доказательств был присужден присяжными к уплате 50 талантов пени. Так как он не мог уплатить эту сумму, то его посадили в темницу, из которой он, однако, бежал, вероятно, с ведома властей. Он жил попеременно то в Тризине, то в Эгине (325). Все, что известно о поведении Демосфена в деле Арпала, говорит в пользу его невинности; да и всем известная чистота его характера достаточно ручается за то, что он не способен был на бесчестный подкуп.
Еще Демосфен жил в изгнании, когда внезапно пришло известие о смерти Александра (323). Еще раз под предводительством Афин поднялась Греция, чтобы стряхнуть иго македонское. Изгнанный Демосфен охотно присоединялся к афинским посольствам, которые отправлялись в различные греческие государства, чтобы возбудить их к восстанию, и везде силою своей речи возжигал воинственный пламень. В награду за такую преданность интересам отечества афиняне положили призвать его из изгнания с особенным торжеством. Военный корабль перевез его из Эгины в родной город. Когда он из Пирея поднимался в город, власти, первосвященник и все граждане вышли к нему навстречу, чтобы ввести его в город. Растроганный, он поднял руки к небу и назвал этот день счастливейшим днем своей жизни. С большим почетом, чем Алкивиад, возвратился он на родину, потому что его возвратило не принуждение, а добрая воля граждан.
Половина Греции — пелопоннесцы, фессалийцы, этолийцы, фокийцы и другие племена — соединились с афинянами в один союз и послали свое войско под начальством славного афинского полководца, Леосфена, к северу, против македонского правителя Антипатра, который, будучи отброшен от Фермопил, заперся в фессалийском городе Ламии. По имени города и война эта называется Ламийскою (323–322). Одно за другим приходили известия о победах и Демосфен с гордостью и радостью видел уже себя близ цели своих желаний. Но скоро счастье переменилось. Леосфен пал в битве, македоняне одержали победу, рвение афинян охладело, и войско их отдельными частями возвратилось по домам. Антипатр с хитрым рассчетом предложил мир каждому государству отдельно и таким образом разорвал союз; Афины одни только оставались вооруженными. Напоследок и они должны были подчиниться предписанным от победителя условиям, уплатить издержки войны и денежную пеню, принять македонский гарнизон в Мунихию и ввести тимократический образ правления по определению Антипатра. Наконец, Антипатр потребовал выдачи Демосфена и Иперида.
Демосфен, Лувр
Оба оратора, при приближении Антипатра к Афинам, бежали из города. Вступив в город, Антипатр разослал воинов для розыска и поимки бежавших. Архий, бывший прежде актером, находился во главе македонского отряда. Он схватил Иперида с несколькими друзьями в Эгине и отправил их к Антипатру в Клеоны, где они были казнены. Ипериду, говорят, предварительно отрезали язык. Демосфена настиг Архий на острове Калаврии, где он искал убежища в святилище Посейдона. Архий пришел к нему в храм и старался дружескими словами убедить его оставить это убежище. Видя, что Демосфен не склоняется на его убеждения, он пришел в ярость и разразился страшными угрозами. «Ты говоришь теперь, как с македонского треножника, ты не более как актер, — сказал ему Демосфен, — погоди еще немного, дай мне написать к моим на родину». С этими словами он вошел во внутреннюю часть храма, взял свою писчую дощечку, как будто готовясь писать, и выпил из кончика стиля скрытый в нем яд. Немного погодя покрыл он себе голову и склонил ее на сторону. Видя это, наемные воины стали смеяться над его слабодушием, но Архий подошел к нему, посоветовал ему встать и ободриться. Тогда Демосфен откинул с головы покрывало и сказал: «Теперь можешь ты играть роль Креона в трагедии и бросить это тело непогребенным. Я же, высоко живущий Посейдон, выхожу еще живой из твоего храма, которого не оставили неоскверненным Антипатр и его македоняне». Пока его выводили из храма, он упал мертвый перед алтарем божества. Это было 16 пианепсиона (октябрь-ноябрь) 322 года. Афиняне почтили его память сооружением статуи, которую они поставили в Калаврии, и положили, чтобы старший из потомков его постоянно мог получать пишу в пританее.
Демосфен, конечно, ратовал и умер за проигранное дело; тем не менее, он достоин высокого уважения и славы. В Афинах было мало людей, которые с таким самоотвержением и пользою вполне предались делу служения родине.
33. Александр Великий, царь Македонский
Александр III, царь Македонский, сын Филиппа, родился в 356 году до P. X. По отцу происходил он от Геркулеса, родоначальника македонских царей; по матери своей, Олимпии, дочери эпирского царя Неоптолема, — от Ахиллеса. В ту самую ночь, когда родился Александр, сгорел в Ефесе знаменитый храм Артемиды, а царь Филипп в день рождения сына получил известие о трех славных победах, а потому предсказывали, что этот сын предназначен славной участи героя и победителя и что разрушение величайшей, известной грекам, святыни в Азии означало разрушение Александром великого Азиатского царства. Филипп дал своему наследнику тщательное и строгое воспитание. В рыцарских упражнениях отрок рано уже отличался перед всеми своими сверстниками. Когда однажды к царю Филиппу привели для продажи лошадь, названную Буцефалом, и хотели испытать ее, никто из присутствовавших наездников не мог сесть на дикое, бешеное животное и укротить его. Наконец Александр, еще мальчик, выпросил у отца позволение попробовать усмирить Буцефала. Он повел его против солнца, потому что заметил, что лошадь боялась собственной своей тени; гладя ее рукой и приговаривая ласковые слова, он успокоил ее, и вдруг вскочив на седло, помчался, к ужасу всех присутствовавших, которые думали, что жизнь его отдана на произвол диких порывов животного. Но вскоре все увидели, что отрок подчинил коня своей воле. Когда он возвратился, полный гордой радости, все приветствовали его с восторгом и Филипп сказал ему в сердечном удовольствии: «Сын мой, найди себе царство, тебя достойное; Македония слишком мала для тебя!» Буцефал остался любимым конем Александра и служил ему во всех его сражениях и походах до самой Индии.
Александр Македонский, Лувр
Когда исполнилось Александру тринадцать лет, философ Аристотель принял на себя дальнейшее нравственное его воспитание. Филипп после рождения сына написал ему: «Знай, что у меня родился сын; не то радует меня, что он родился, а то, что он родился в твое время; тобою воспитанный и образованный, он будет достоин нас, он станет на высоту того назначения, которое со временем будет его наследством». Александр с величайшею любознательностью следовал за мудрым своим наставником в различные области науки и привязался к нему, как к родному отцу. И впоследствии сохранял он к своему учителю глубокое почтение; он часто говорил, что отцу своему обязан жизнью, а учителю тем, что достоин жизни. Быстро развился под руководством Аристотеля бодрый и мощный дух царственного отрока. Аристотель умерял пылкость и страстность души его, возбудил в нем серьезную мыслительность и благородное, высокое настроение духа, презиравшее обыкновенные наслаждения жизнью и стремившееся только к одной великой цели — наполнить мир славою великих дел, «быть превосходным царем и метателем копий». Этот стих Илиады (III, 179) был его любимым, часто повторяемым стихом, а Илиада, в которой прославлялся предок его Ахиллес, — его любимою книгою. Ахиллес был идеалом, которому он стремился подражать. Стремление к славе и к великим подвигам наполняло его душу, когда он был еще ребенком, и было преобладающею страстью всей его жизни. «Мой отец не оставит более ничего на мою долю», — восклицал часто с печалью отрок, при известиях о победах, одержанных Филиппом. Александр был рожден героем; с тонким умом и гениальным даром полководца соединял он высокопарящее одушевление и непоколебимую уверенность в своих силах и в своем счастье. В самой наружности его все возвещало героя: смелая поступь, блистающий взгляд, сила голоса. Когда он находился в спокойном положении, в нем очаровывали и кротость выражения лица, и легкий румянец щек, и влажно смотрящий глаз, и голова, немного склоненная на левую сторону. Ваятель Лизипп лучше всех умел передать эти особенности наружности Александра, который только ему одному и позволял воспроизводить свое изображение.
В той среде, в которой вырос Александр, при дворе и между македонскою знатью, также и во всем народе, вследствие сделавшихся всем известными планов Филиппа, вообще была распространена мысль о войне с Персией, и юношеская душа Александра уже рано мечтала о блистательных победах и приобретениях в дальней Азии, о походе соединенных греков и македонян против варваров, которые в прежние годы разрушили греческие города и храмы греческих богов. Когда однажды персидские послы прибыли ко двору царя Филиппа, в Пеллу, и Александр, будучи еще отроком, принимал их в отсутствие отца, он подробно и серьезно расспрашивал их о народах, населяющих персидское царство, о персидских войсках, о направлении и длине дорог, о законах и обычаях, образе правления и жизни народов, так что послы удивлялись уму и любознательности отрока. Шестнадцатилетним юношей Александр начал первые свои опыты в военном деле. В эту эпоху своей жизни назначенный Филиппом во время войны его с Византией наместником государства, он отправился в поход против отпавшего от союза фракийского народа, завладел их городом и вновь основал его под именем Александрополь. Битва при Хероне была выиграна наиболее вследствие личного мужества Александра.
Филипп был в праве гордиться сыном, подававшим такие блистательные надежды; он любил его как будущего исполнителя своих планов и замыслов и с удовольствием слышал, когда македоняне называли его, Филиппа, своим полководцем, а Александра — царем своим. Но в последнее время жизни Филиппа хорошие отношения между отцом и сыном пострадали, вследствие того, что мать Александра, Олимпия, которую он нежно любил, была оставляема Филиппом в пренебрежении. Самым чувствительным образом был огорчен Александр, когда Филипп, не расставаясь с нею, взял себе другую супругу — Клеопатру, племянницу своего полководца Аттала. На брачном пиршестве Аттал вскричал: «Македоняне, молите богов, чтобы они через нашу царицу даровали государству законного наследника!» Тогда Александр воскликнул, пылая гневом: «Клеветник! Разве я незаконнорожденный?» — и бросил в него кубком; за это царь во гневе едва не пронзил сына мечом. Александр бежал с несчастной своею матерью в Эпир. Вскоре после этого происшествия Димарат из Коринфа, довольно близкий друг Филиппа, прибыл в Пеллу. Филипп спросил его, мирно ли живут между собой греки. Димарат отвечал ему: «О царь, ты спрашиваешь о мире и согласии в греческой земле, а наполняешь собственный дом свой враждою и ненавистью и удаляешь от себя тех, которые должны быть для тебя всего дороже и ближе». Эти свободные слова произвели впечатление на царя; он послал Димарата к Александру и велел ему возвратиться. Но письма отверженной Олимпии, пылкой и страстной женщины, вскоре снова возбудили недоверие в примиренном с отцом сыне, так что между ними опять возникли неудовольствия, продолжавшиеся до самой смерти Филиппа. Когда Филипп был умерщвлен, подозрение пало на Олимпию; говорили, что она была не чужда замыслу Павсания, и многие думали даже, что сам Александр знал о нем. Но это подозрение недостойно благородного характера юного Александра, а преследование и наказание им тех, которые были почитаемы сообщниками Павсания, служит еще большим доказательством его невинности.
Александр Македонский, фреска, Неаполь
Двадцатилетний Александр после смерти отца своего вступил на престол (336) не без противодействия многих враждебных ему партий; но он обладал любовью войска и доверенностью народа, так что внутреннее спокойствие скоро было восстановлено. Опасен был еще полководец Аттал, который вместе с Парменионом уже послан был Филиппом в Азию, чтобы воевать с персами, и хотел провозгласить наследником Филиппа сына племянницы своей Клеопатры, чтобы самому захватить власть в государстве. Он был приговорен к смерти, как государственный изменник, и умерщвлен посланным в Азию доверенным лицом царя. Между тем положение молодого царя все еще было трудно и полно опасностей. Греческие государства, снова полные надежд, подняли голову, чтобы свергнуть македонское иго, а фракийские и иллирийские племена, на севере и западе, покоренные Филиппом, начали вооружаться с тою же целью. Александр в этих смутных обстоятельствах принял быстрые и решительные меры. Прежде всего, он вторгнулся с войском в Грецию, так неожиданно скоро, что недостаточно еще приготовленные к защите враги его, устрашенные, показали вид дружеского к нему расположения, и все эллины, исключая спартанцев, через уполномоченных, присланных к Александру в Коринф, избрали его главноначальствующим в войне против Персии, при таких же обстоятельствах, как это было при отце его Филиппе.
В Коринф стеклось в ту пору множество греков, чтобы видеть царственного юношу. Один только известный чудак, философ Диоген из Синопа, бывший тогда случайно в Коринфе, не заботился о царе и спокойно оставался в своей бочке. Он благоговел перед правилом Сократа, что человек, чтобы быть счастливым и уподобиться божеству, должен довольствоваться возможно малым, и вследствие этого избрал себе жилищем бочку. Александр посетил чудака и застал его лежащим перед своею бочкою и греющимся на солнце. Он приветливо поклонился ему и спросил, чем может он быть ему полезен. Диоген, который при приближении царя только немного приподнялся, отвечал: «Посторонись немного от солнца». Полный удивления, Александр обратился к своей свите: «Клянусь Зевесом, — сказал он, — если бы я не был Александром, то был бы Диогеном». Случай, а может быть, намеренный вымысел, свел двух людей, которых стремления были совершенно противоположны между собой: Диогена, который от всего отказывался, всего лишал себя, и Александра, хотевшего все подчинить себе, и который, говорят, при виде луны, плакал, что не может завладеть и ею. Александр в эту пору своей жизни посетил также Дельфийский храм. Когда пифия отказывалась пророчествовать ему, потому что был черный день, в который оракул не должен был произносить прорицание, Александр силою повлек ее к храму, причем она воскликнула: «Юноша, тебе нельзя противу стоять!» «Этого изречения мне довольно!» — сказал Александр и не требовал более другого оракула.
После успокоения Греции Александр обратился к северу, быстрыми, искусными движениями оттеснил фракийцев до Дуная и покорил иллирийские племена. В Иллирии был он ранен ударом палицы в шею и камнем в голову. Все преувеличивающая молва распространила в Греции слух, будто Александр лишился жизни, и тотчас возникли в ней новые волнения. Фивы прежде всех других городов взялись за оружие, чтобы изгнать из крепости македонский гарнизон. Но прежде чем остальные эллины успели собраться, Александр усиленными маршами приблизился уже из Иллирии к Фивам. Фиванцы узнали о его приближении только тогда, когда мнимо погибший стоял уже перед самым городом. Он предложил им мировую сделку, но враждебно настроенная толпа, возбужденная и ослепленная демократическими вожатаями, отвергла всякие предложения. Вследствие этого город был взят приступом и по определению союзников, которым Александр предоставил решение этого дела, разрушен. При взятии города погибло 6000 фиванцев, остальные с женами и детьми, в числе 30000, были распроданы в неволю и рассеяны по всему свету. Только жрецы и жрицы, друзья македонян, да потомки умершего в 442 году поэта Пиндара получили свободу. Дом Пиндара был также пощажен при всеобщем разрушении, по повелению Александра. Таким образом Фивы, которые еще так не давно пользовались гегемонией над всей Грецией, обратились в кучу развалин, при которой в крепости поставлена была македонская стража. Участь несчастного города распространила между греками такой ужас, что внезапно затихли все порывы к свободе. В течение одного года, до осени 335 года, Александр победоносно преодолел все опасности, грозившие ему при вступлении на престол, и мог теперь, без опасения за тыл свой, предпринять поход в Азию.
Весной 334 года выступил Александр с войском против персов. Антипатр был назначен на время его отсутствия правителем Македонии и Греции, и ему оставлено было войско в 12000 пехоты и 1500 всадников. Александр взял с собой около 30000 человек и 5000 конницы и направился к Систу на Геллеспонте, где ожидал его македонский флот для переправы в Азию. Войско его было малочисленно в сравнении с огромными полчищами и богатыми средствами персидского царства, которое было почти в 50 раз обширнее царства Александра. Но доказательством того, как слабо и в каком упадке было Азиатское царство, служит за полстолетие перед тем совершенное отступление 10000 греков, которые, под предводительством Ксенофонта, из сердца чуждого государства, невредимо возвратились в отечество. Тогда уже ясно было видно, что может сделать усовершенствованное воинское искусство греков против грубых масс персон. Войско Александра было составлено так превосходно, что до тех пор не было видано ничего подобного; оно было исполнено мужества, желания сразиться с неприятелем и гордых воспоминаний о прежних победах, к тому же воодушевлено юным царем-героем, своим предводителем. Такое войско могло с радостной уверенностью вступить в пределы Азии и испытать свои силы против бесчисленных масс приходившего уже в разрушение царства варваров, где восседал на троне добрый, но слабый и невоинственный царь, Дарий Кодоман.
Около 200 военных и множество ластовых судов перевезли войско на противоположный троянский берег, в ахейскую гавань, где когда-то стояли корабли Агамемнона и возвышались надгробные холмы Аякса, Ахиллеса и Патрокла. Александр сам правил своим нарядным кораблем, на высоте Геллеспонта принес вола в жертву Посейдону, и из золотой чаши излил ему и Нереидам щедрые возлияния. Когда корабль его пристал к берегу, он воткнул свое копье в неприятельскую землю и первый из всех вступил на берег в полном вооружении; потом, со своими полководцами и частью войска, взошел на развалины Илиона, принес жертву в храме троянской богини Афины, посвятил ей свое оружие и вместо своего взял себе священное оружие времени Троянской войны. Поход его, как и поход Агамемнона, должен был служить отмщением Азии со стороны соединенных эллинов. Подобно своему великому предку Ахиллесу, Александр надеялся завоевать себе бессмертие на азиатской земле. Он увенчал памятник героя и излил на него благовоние, а верный друг его Ифестион сделал то же самое над гробом Патрокла; потом он устроил около могильного холма воинские состязания и игры. Он назвал счастливым великого покойника за то, что при жизни своей он нашел верного друга, а по смерти — герольда, провозгласившего славные его деяния*.
* Патрокла и Гомера.
Между тем персидские сатрапы Малой Азии собрали войско, чтобы отразить вторгнувшегося неприятеля. У них было около 20000 конницы и 20000 греческих наем ников. Один из предводителей, грек Мемнон из Родоса, опытный полководец, подал совет: избегать сражения и медленно отступать, опустошая за собой всю страну. Таким образом, Александр не нашел бы в ней ни пристанища, ни средств продовольствия и был бы принужден возвратиться назад. Но персидские сатрапы, исполненные зависти к греку, который был в большой милости у царя Дария, сильно противостали благоразумному совету и требовали решительной битвы, говоря, что Мемнон хочет только продлить войну, чтобы показать, что без него не могут обойтись. Арсит, сатрап Фригии при Понте, который один потерпел бы, если бы последовали совету Мемнона, объявил, что не допустит, чтобы хотя бы один дом в управляемой им стране был разрушен и что войско великого царя сумеет победить неприятеля. Таким образом, сатрапы стали на реке Гранике, текущей в Пропонтиду, чтобы ожидать Александра, приближавшегося со всем своим войском.
Александр, подойдя к Гранику, увидел на северных прибрежных высотах построенную в боевом порядке персидскую конницу, готовую воспрепятствовать его переправе, а позади ее на возвышении — греческих наемников. Парменион, первый и опытнейший полководец царя, советовал расположиться лагерем на берегу реки, чтобы на другое утро, когда неприятель удалится, без опасений совершить переправу. Но Александр отвечал: «Я постыдился бы, легко переправившись через Геллеспонт, быть задержанным этой ничтожной речонкой; это было бы несовместно со славой Македонии и несообразно с моими понятиями об опасности. Персы ободрились бы и вообразили бы, что могут состязаться с македонянами, потому что не тотчас узнали бы, чего им следует страшиться», С этими словами послал он Пармениона на левое крыло, а сам поспешил на правый фланг, чтобы немедленно атаковать неприятеля. После того как некоторая часть войска перешла уже реку и не могла взобраться на крутой и скользкий противоположный берег, несмотря на все свое мужество, потому что персы сверху препятствовали ему в этом, сам Александр со своими македонскими всадниками бросился в поток и атаковал то место берега, где была самая густая масса неприятелей и их предводители. Тут загорелся горячий бой около Александра, между тем как часть его воинов теснила другие персидские отряды. Обе стороны бешено схватились в рукопашный бой, персы — со своими легкими метательными копьями и кривыми мечами, македоняне — со своими пиками: одни пытались отбросить неприятеля далее от берега, другие сбросить назад в реку взбирающихся на крутой берег противников. Наконец македоняне преодолели персов и вышли на землю. Александр, которого можно было узнать по белому перу на шлеме, находился в самом пылу сражения. Копье его переломилось; он велел своему оруженосцу подать ему другое, но и у того копье было переломлено пополам и он сражался тупым концом его. Димарат коринфский передал царю свое собственное копье в ту минуту, когда Митридат, зять Дария, налетел на него, во главе своих всадников. Александр ринулся к нему навстречу и, метнув копье ему в лицо, поверг его мертвым на землю. Это увидел брат падшего, Рисак; он с размаха ударил мечом в голову царя и раздробил ему шлем, но в то же мгновение Александр вонзил меч в грудь противника. Лидийский сатрап Спиеридат хотел воспользоваться этою минутою, чтобы сзади поразить царя по обнаженной голове; тогда кинулся на него «черный» Клит, сын Дропида, и отсек ему руку с поднятым мечом. Все неистовее разгоралось сражение; персы бились с неимоверной храбростью, но беспрестанно подоспевали новые отряды македонян; легковооруженные воины смешивались с всадниками; македоняне шли все вперед неудержимо, пока наконец центр персов был разорван и все обратилось в беспорядочное бегство. 1000 персидских всадников легли на поле сражения, в том числе многие из лучших предводителей. Александр не далеко преследовав бегущих, потому что неприятельская пехота, наемники греки, стояли еще на высотах, не принимая до сих пор никакого участия в битве. Он повел на них свою фалангу и велел коннице атаковать их со всех сторон. После короткого, но отчаянного боя, они были изрублены, а 2000, оставшиеся в живых, взяты в плен.