Финляндия на пути к войне: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сложности заключались в том, что предназначенные для этих целей государственные земли находились далеко на севере, где занятие сельским хозяйством в целом было сопряжено с трудностями, тогда как земли корпораций и объединений были относительно невелики. Поэтому для наделения землей следовало обратиться к частным владениям. Самые крупные из них должны были в пропорциональном отношении выделить наибольшее количество земли, какую часть — средние, мелкие освобождались от этой обязанности. Бремя отчуждения земли тяжело сказалось на всех сколько-нибудь состоятельных хозяйствах, что, естественно, в огромной степени повлияло на настроения в обществе.

При разработке законопроекта о денежных выплатах карельскому населению комитет под руководством управляющего банком Т. Рейникка исходил из необходимости полной компенсации всем потерпевшим. Правительство в своем проекте применило этот принцип только по отношению к некоторым категориям мелких хозяйств, тогда как крупная собственность компенсировалась лишь частично, следуя определенной шкале, согласно которой самые крупные состояния получали только 5 % их стоимости. Этот вариант отражал точку зрения экономистов социал-демократического лагеря, тогда как представители Аграрной партии энергично требовали полного возмещения потерь или применения более «мягкой» шкалы. Парламент пошел навстречу надеждам и пожеланиям карельского населения, подняв 29 июля 1940 г. верхнюю планку полной компенсации до 320 тысяч марок, после чего только вступала в силу прогрессивная шкала оценок. Для изыскания средств на выплаты парламент в том же июле 1940 г. ввел тяжелый налог на все имущество, стоимость которого превышала 40 тысяч марок.

Таким образом, в обстановке сохранявшихся после Зимней войны трагических настроений удалось быстро провести в жизнь серьезные решения. Принятые законы, тем не менее, сами по себе еще ничего не давали, требовалась огромная работа и значительно больше времени, чем это поначалу казалось. И хотя комиссии по обустройству приступили к работе в конце июля 1940 г., первые семьи переселенцев получили землю только в середине ноября.

Искушение взять и разрубить гордиев узел одним ударом, если такой случай представится, подстерегало нашу страну уже весной 1941 г. И что самое худшее, в Германии это, кажется, отчетливо понимали. Показательна в этом смысле беседа служившего в германском МИДе д-ра Мегерле со шведским посланником в Берлине Рихертом 9 мая 1941 г. Мегерле, про которого Рихерт писал, что он «находится в ежедневном контакте с министром иностранных дел Риббентропом», сказал: выяснение отношений между Германией и Россией неизбежно. Обе стороны осуществили достаточные приготовления. В войне Германии и Советского Союза, категорически утверждал он, Финляндия не может оставаться нейтральной. Финны не могут устоять против соблазна вернуть обратно потерянные провинции, добавил он.

Аналогичную оценку финских настроений в своем рапорте от 10 июня 1941 г. на имя специалиста по восточным делам Альфреда Розенберга дал побывавший в апреле 1941 г. в Финляндии пропагандист в области культуры Гюнтер Тэр (Thaer).

Изложенные выше события — вербовка в батальон СС, строительство дорог в Лапландии, оживившийся культурный обмен с Третьей империей, поездки финских офицеров в Германию на учебу и пр., хорошо известные посольствам Швеции, Англии и США, посылавшим своим правительствам подробные сведения и обменивавшимися ими между собою, — свидетельствовали о том, что внешнеполитическая ориентация Финляндии в апреле-мае месяце стала постепенно склоняться в пользу Германии. Ее посланник в Хельсинки Блюхер отметил это с особым удовольствием 18 апреля 1941 г.:

И все же вышесказанное недостаточно для утверждения того, что Финляндия уже окончательно сделала свой выбор в приближавшемся и пугавшем восточном конфликте. Президент Финляндии и министерство иностранных дел, напротив, старались распространять на Западе представления о том, что Финляндия по-прежнему уважает свой традиционный нейтралитет и предпринимает усилия по его сохранению даже в нынешней сложной обстановке. Посольства западных стран «держали ушки на макушке».

Настоящую военную тревогу, кажется, поднял шведский военный атташе полковник Г. М. фон Стединг, у которого были теплые отношения как с финнами, так и с германским военным атташе в Хельсинки Рёссингом. 24 апреля 1941 г. последний начал приоткрывать карты. «Германия планирует нападение на Советский Союз в начале или середине июня», — заявил он прямо. Выбор времени зависел от положения дел на других фронтах, на Балканах и в Северной Африке. Военно-воздушных сил не хватило бы для одновременных наступательных операций на всех фронтах. Планирование операции против Советского Союза было проведено «при взаимопонимании и отчасти при сотрудничестве с финнами». Два вопроса касались непосредственно Швеции: 1. Каким образом немецкие войска из северо-западной и северной Норвегии могут пройти к театру военных действий в район Саллы? 2. Каким образом они после этого будут снабжаться? На оба эти вопроса можно было ответить однозначно: «через Швецию». Поэтому Германия в подходящий момент, до наступления времени «Ч», представит шведскому правительству просьбу об использовании железных дорог Швеции для решения этих задач. По Аландскому вопросу — оккупирует ли архипелаг Финляндия, Германия или даже Швеция, дабы не допустить туда русских — руководство в Берлине решения еще не приняло. Стединг сразу же бросился сообщать эти сведения шведскому «внутреннему кругу».

Сведения Рёссинга, полностью соответствуя реальному положению дел, с исторической точки зрения являются ценным дополнением для уточнения положения Финляндии в апреле 1941 г. О мотивах откровений Рёссинга до сих пор ведется полемика. Бьёркман, в частности, считает, что своими заявлениями Рёссинг хотел дать шведам больше времени на раздумья по поводу предстоящего транзита, чтобы он в конечном итоге был разрешен безболезненно.

В своих откровениях Рёссинг зашел дальше, чем ему было позволено начальством, и это было причиной его последующих затруднений. Слухи о том, что его по приказу Гитлера убили в Хельсинки, не имели под собой основания. Он умер в результате болезни 1 февраля 1942 г… В преддверии войны-продолжения Рёссинг являлся одним из наиболее «долговременных» и влиятельных немецких представителей в Финляндии.

Согласно сообщению «Правды» от 30 апреля 1941 г. явным свидетельством изменения политики Финляндии было прибытие в Турку 12 тысяч вооруженных немецких солдат. Информация, поступавшая из Турку в Советский Союз, носила в принципе надежный характер. Как писал в своем письме (1 апреля 1941 г.) германский военный атташе Рёссинг, Советский Союз послал на верфь Криктон-Вулкан, на котором для него строились буксиры, группу из 31 инженера и техника для наблюдения за ходом строительства, хотя, по мнению руководства верфи, такое количество специалистов совершенно не требовалось. По мнению Рёссинга, они не только вели коммунистическую пропаганду, пользуясь недостатками в снабжении продовольствием, но и наблюдали за немецкими судами и перевозками, особенно в Северную Норвегию. Представитель Турку в комиссии по транзиту Алскуг (Ahlskog) сообщал 8 мая 1941 г., что «вице-консул России никак не желал покидать порт без вмешательства полиции. Всякий раз, когда осуществляются перевозки, в Турку прибывает 2–3 русских из Марианхамина и столько же из Хельсинки». Таким образом, преувеличение в сообщении «Правды» следует объяснить соображениями политической целесообразности, а не недостатком поступавшей информации.

Через Турку в первые дня мая, как свидетельствуют немецкие данные, проследовало около 4000 отпускников. Английскому посланнику его финские знакомые сообщили, что речь идет лишь о батальоне немцев, т. е. еще о меньшем количестве.

Из обзоров финской комиссии по транзиту выясняется, что к началу мая через Турку в Северную Норвегию прошли части СС, зенитной и береговой артиллерии общей численностью около 3 тысяч человек. Войска прибыли на пароходах «Тельде», «Феодосия» и «Адлер». Контингент состоял, однако, не из возвращавшихся отпускников, поскольку документы говорят о «пополнении». Усиление береговой артиллерии в районе Киркенеса было связано с предпринятыми Гитлером мерами безопасности на всем норвежском побережье против англичан. Пополнение отрядов СС предполагало расширение упоминавшегося ранее подразделения Totenkopf-Standart, которое в итоге было включено в образованный SS-Kampfgruppe в качестве третьего полка дивизии Nord. И когда на улицах небольшого Турку появилось порядка трех тысяч немцев, получивших возможность в ожидании посадки в железнодорожные составы побывать в городе, это обстоятельство, естественно, привлекло к себе внимание. — Четырехкратное преувеличение (3000 — 12 000) — в практике пропаганды явление не редкое — помогло «Правде» добиться своей цели: новость попала на страницы мировой прессы. На Западе отметили, что советская пресса впервые коснулась вопроса о транзите и это было воспринято как свидетельство ухудшавшихся отношений с Германией.

Анализируя в своем рапорте (13 мая 1941 г.), видимо и явившемся источником тревоги, ход немецкого транзита в Лапландию с осени 1940 г., английский военный атташе Маджилл подразделяет его на три этапа. На первом, с 20 сентября по 10 ноября 1940 г., через Финляндию в Северную Норвегию проехало около 5500 человек и в самой Финляндии в пунктах пересадок оставалось еще около 1200 солдат. На второй этап, продолжавшийся до конца февраля, пришлись законные поездки отпускников: на юг проследовало 3600 немцев, но этим же путем вернулись только 2000 человек, остальные, видимо, возвратились морем. Численность немецких войск внутри Финляндии сократилась до 800 человек. На третьем этапе, после успешного нападения англичан на Лофоот, отпуска в немецких войсках в Северной Норвегии были отменены, на Север дополнительно отправилось 4500 солдат с тяжелым вооружением. Всего через Финляндию, по оценке Маджилла, в Северную Норвегию проехало 8400 человек, больше, чем за это же время выехало оттуда. В сентябре провезли двенадцать 88-мм орудий и две тяжелых батареи, а также 14 легких 20-мм зенитных орудий — весной. Зафиксированные в некоторых отчетах «танки» были всего лишь орудийными тягачами. В то же время немцы подготовили в Финляндии огромные запасы моторного топлива, которые в декабре оценивались в 3 млн литров. К находившимся на трассе Рованиеми — Киркенес в марте 1941 г. 165 автомашинам немцы в апреле добавили еще около 200 машин. Если бы движение гражданских средств на дороге, ведущей к Ледовитому океану, было бы ограничено, ее пропускная способность могла существенно возрасти. В свете современных исторических исследований расчеты английского военного атташе Маджилла представляются весьма точными. По данным финского исследователя Вехвиляйнена, к началу мая 1941 г. в сторону Норвегии через территорию Финляндии проехало 12 964 человека, в Германию — 4007 человек.

Наблюдавшееся весной 1941 г. смягчение внешнеполитической линии Советского Союза наиболее отчетливо проявилось в том, что генеральный секретарь коммунистической партии И. Сталин 6 мая 1941 г. позволил назначить себя также председателем Совета Народных комиссаров, другими словами — премьер-министром. Отстраненный Молотов, который применительно к тем условиям проводил по отношению к Германии явно жесткую политику, остался все же на посту наркома иностранных дел. Сталин, опираясь на свой личный авторитет, очевидно, верил в возможность спасти советско-германские отношения, находившиеся в состоянии серьезного кризиса. Несмотря на продолжавшиеся с обеих сторон «литургические» заверения в дружбе, слухи о войне росли наподобие снежного кома. В частности, Соединенные Штаты 20 марта 1941 г. на основании полученных от берлинских антифашистов сведений предупреждали о готовящемся нападении Германии на Советский Союз. Подобные сообщения поступали с разных сторон. Сталин отступал по всем несущественным вопросам. Он прекратил в Москве деятельность всех государств, оккупированных Германией. Он высказывал сожаление по поводу нарушения немецкими самолетами воздушного пространства Советского Союза, и в то же время запретил сбивать их. Он отступил при установлении границы на побережье Балтийского моря. Экономические обязательства, в том числе поставки нефти, выполнялись весной 1941 г. точнее, нежели раньше и Германию не укоряли за то, что в своих поставках машинного оборудования она намного отставала от графика. Старались заранее предусмотреть все возможные обстоятельства, которые могли бы привести к разрыву отношений. Произошедшие в политике изменения были замечены всеми. Посланник Финляндии в Берлине Т. Кивимяки сообщал о них в конце апреля неоднократно. Эффект был столь очевиден, что некоторые из немцев пытались доказать Гитлеру, насколько выгоднее было бы вести дело в рамках экономического союза, чем пытаться искать счастье на полях сражений. Но к этим реалистам, например, к послу Германии в Москве Шулленбургу, не прислушивались.

Потепление в советско-финляндских отношениях, наступившее в апреле-мае 1941 г., также следует рассматривать в контексте этих более широких перемен. Его первой приметой была смена советского посла в Хельсинки. Пятого апреля, как уже упоминалось выше, сообщили, что заболевший Зотов не вернется на свое место. Видимо и в Москве заметили, что его чрезмерно педантичные, поучающие выступления и резкость порождали ненужные осложнения во взаимоотношениях двух стран. Его преемник Павел Орлов, который был представлен президенту Рюти 23 апреля, был совершенно иного склада: образованный и гибкий, улыбающийся и покладистый. Он произвел на финнов благоприятное впечатление, особенно, когда всем (в том числе и находившемуся в Хельсинки Паасикиви) заявлял о том, что его главная задача — улучшить взаимоотношения наших стран.

Хотя германский посланник в Хельсинки Блюхер 19 апреля 1941 г. и отмечал снижение напряженности в отношениях между Финляндией и Советским Союзом, хотя и были прекращены оскорбительные передачи Петрозаводского радио (что заметили даже в Швеции), практические результаты дружественной политики Орлова долгое время себя не проявляли. Вопрос о никеле Петсамо с марта месяца остался в замороженном состоянии, переданная Финляндией 10 мая 1941 г. нота с различными альтернативными вариантами по существу не предлагала ничего нового. Для Советского Союза это был вопрос престижа, по которому он не желал идти на уступки. Также обстояло дело и с гидростанцией Валлинкоски. Поставки зерна из СССР шли с перебоями, хотя они и имели для Финляндии важное значение. Поставки были слишком увязаны со строительством для Советского Союза судов, которое отставало от графика. Поэтому многие финны считали, что новая политическая линия Орлова скорее носила формально-дружественный характер, нежели являлась реформаторской по существу. Единственное дело, о котором он мог сообщить как о серьезном изменении позиции Москвы, касалось оборонительного союза Финляндии и Швеции: Советский Союз более ему не препятствовал. Но и в данном случае произошедшие перемены уже запоздали. Финляндия настолько улучшила свои отношения с Германией, что Швеция более не проявляла интереса к этому плану. Это подтвердилось в ходе визита Гюнтера в Хельсинки, состоявшемся 6–7 мая 1941 г.

В финляндской армии также пытались прекратить расползание слухов о войне. В распространенных для офицерского состава 17 мая и 11 июня внешнеполитических информационных бюллетенях подчеркивалась «мирная политика» Советского Союза и улучшение отношений с Германией. 20 мая 1941 г. по этому же вопросу в секретном циркуляре высказался Маннергейм, потребовавший от офицеров пресекать слухи и «всем своим поведением способствовать успокоению общества».

Но в полной мере добиться этой цели не удалось, поскольку информация о приближавшейся войне поступала со всех сторон. Весьма точные сведения о предстоящих событиях дал, в частности, один из руководителей немецкой церкви Э. Герстенмайер, который был приглашен в конце мая в Финляндию для выступления перед финскими священнослужителями. Он заявил председателю Союза священников Финляндии д-ру П. Вирккунену о бесполезности обустройства карельских переселенцев, поскольку Финляндия вскоре получит Карелию обратно (курсив. — М. Й.). Германия не может ослабить свои силы в войне против Запада, если в ее тылу находится государство наподобие Советского Союза, с которым надо «разобраться» в первую очередь. И хотя Герстенмайер не мог назвать точной даты, ближайшие три недели были, по его мнению, решающими. Военный поход начнется с юга и продлится 2–3 недели. Армия «Норвегия» вступит в военные действия позднее, через несколько дней. Тогда финнам дадут возможность «взять то, что им принадлежит». С разрешения Герстенмайера эти сведения Вирккунен сообщил более широкому кругу финских священнослужителей. Очевидно, что после майской поездки Шнурре и в условиях, когда военные переговоры уже шли полным ходом посчитали возможным немного приподнять завесу и над этой тайной.

В Финляндии недоумевали по поводу противоречивого характера распространяемой немцами информации: если военные и видные гражданские лица доверительно и практически единодушно говорили финнам о будущей войне на востоке, то дипломаты ее с таким же единодушием отрицали. При этом многие из упомянутых гражданских лиц приезжали в Финляндию по инициативе и при прямой поддержке германского МИДа, а значит и эти визитеры должны были бы следовать предписаниям о соблюдении тайны. Но не следовали, и доверительная информация доходила по этим неофициальным каналам до финнов.

Можно, конечно, сказать, что Гитлер во многих случаях (и зачастую преднамеренно) недостаточно или же с запозданием информировал свое министерство иностранных дел о предстоящих событиях. Так, Auswärtiges Amt, не говоря уже о подчиненных ему посольствах, порой впрямь не знал о действительном состоянии дела или о последних решениях, да и некоторые службы действовали в соперничестве друг с другом (как, например, СС и АА в деле о вербовке). И все же можно утверждать, что постоянно варившиеся в информационном котле профессиональные германские дипломаты знали (или, по крайней мере, могли предположить) о состоянии дел намного больше, чем они сообщали своим финским коллегам. Главная причина их сдержанности крылась в инструкциях, которые они получали от своего шефа.

Но отчего же допускалась утечка информации, в чем причины этого «встречного двухколейного» движения? Приходится, как и советник по делам печати Ганс Метцгер, думать о том, что в этом крылась суть информационной политики Гитлера и его помощников. Через немецких офицеров высшему военному руководству Финляндии посылались намеки о будущей войне, к которой она могла бы подготовиться, слухи о войне среди гражданского населения поддерживались для того, чтобы финские политики и общество в целом привыкли к этой мысли. Германская пропаганда, которая весной 1941 г. приводила к «раздвоению личности» информированных немцев, вынужденных, в зависимости от их аудитории, говорить по-разному об одном и том же деле, кажется, весьма преуспела. Момент нападения удавалось сохранять в тайне достаточно долгое время, тогда как моральная готовность к такому повороту событий с его наступлением уже существовала.

Можно сказать, что прогерманская ориентация Финляндии начала весной менять свою окраску. Если зимой она обосновывалась только соображениями военно-политической безопасности, то к весне эта линия стала также поддерживаться искусно подогреваемыми внешнеполитическими расчетами и перспективами.

Шведский посланник в Москве Ассарссон 29 мая беседовал с недавно возвратившимся из Хельсинки министром Хюнниненом, который сообщил, что будучи дома заметил, как все высшие руководители Финляндии — президент, маршал, министры обороны и иностранных дел — верят в скорую войну между Германией и Россией. Хюннинена удивило, что старые друзья Англии — Рюти и Маннергейм — и те одобряли тесное сотрудничество Финляндии с Германией. По его мнению, в Хельсинки царит всеобщее убеждение о том, что Гитлер решил покончить с большевизмом и Финляндия в связи с этим смогла бы получить компенсацию за продемонстрированную по отношению к ней несправедливость. Многочисленные немецкие агенты — профессора, музыканты, деловые люди — заполнили страну и выражают эти же взгляды. Хюннинен недоумевал по поводу противоречия между этими заявлениями и сдержанной линией официальной германской дипломатии.

Хюннинен признался Ассарссону, что финское правительство ведет рискованную игру и бросает свою судьбу на чашу весов. Он полагал, что посылаемые из Берлина рапорты Кивимяки не имели большого влияния на позицию правительства. В то же время Паасикиви более не желали слушать. «У него состоялось, сообщил мне (Ассарссону) в высшей степени конфиденциально Хюннинен, бурное выяснение отношений с Маннергеймом и Валденом, которые не желали и слышать о продолжающихся уступках Москве. Советский Союз рассматривали теперь как второстепенный фактор и призывы Паасикиви… были обращены к глухим собеседникам».

Для подтверждения полученной сенсационной информации Ассарссон 1 июня отправился к самому Паасикиви, уже готовившемуся к отъезду на родину. Он «с горечью отметил, сколь незначительным было то понимание, которое он нашел своим взглядам в Хельсинки. Его не хотели более слушать, и теперь он умывает руки и отходит в сторону, зная, что он выполнил свой долг перед отечеством…»

Паасикиви рассказал, что «во время своей последней поездки в Хельсинки он пытался убедить правительство и дать ему возможность предложить русским компромисс по вопросу о никеле. Все его аргументы были отвергнуты и указано на заверения Кивимяки о том, что Германия простерла свою десницу над Финляндией и было бы неразумно раздражать немцев какими бы то ни было уступками в пользу Советского Союза». Руководство Финляндии полностью доверяло предсказаниям Кивимяки о скорой русско-германской войне, возможность которой, собственно, не отрицал и Паасикиви. Даже зарубежные дипломаты в Москве, немецкий граф Шуленбург и английский сэр Стаффорд Криппс, отзывались о политике Финляндии как неумной. «Но в Хельсинки слепы и глухи», — сказал Паасикиви с горечью.

На эту тему мы имеем еще одно грустное свидетельство. Ассарссон заметил, что Хюннинен, появившийся в шведском посольстве 16 июня 1941 г. по случаю дня рождения шведского монарха, находится в крайне подавленном состоянии. Он был озабочен будущим Финляндии и рассказал своему коллеге доверительно, но вполне искренне о своей печали.

Еще во время своего приезда в Хельсинки в январе 1941 г. он заметил, как руководство Финляндии под давлением военных все более активно искало контактов с Германией в ущерб ориентации на Швецию. Соответствующие должностные лица в то время заняли выжидательную позицию по отношению к финскому зондированию. В Финляндии же в весенние месяцы можно было наблюдать усиление германской пропаганды. Следя за реакцией финских официальных лиц на ее проведение, им хотелось удостовериться в искренности вышеупомянутого зондирования, поскольку в Берлине, как и всюду, было известно, что такие люди, как Рюти и Маннергейм, ориентировались на западные государства.

Уже в апреле с немецкой стороны было заявлено о желании получить в свое распоряжение Финляндию (= территорию Финляндии) на случай непредвиденных обстоятельств и руководящие лица сделали решающий шаг (курсив. — М. Й.). Судьба страны была поставлена на карту. Паасикиви, находившийся в это время в долгосрочном отпуске в Хельсинки, мог подтвердить произошедший поворот. Возвратившись 12 мая в Москву, он сообщил Хюннинену, какое положение сложилось на самом деле, что в истории Финляндии начинается новый период, в котором он не желает участвовать. Хюннинен сам, во время своего короткого визита в Хельсинки в середине мая, обнаружил, что Паасикиви был совершенно прав.