Мигачева. Где они теперь?
Петрович. На цепи сидят.
Фетинья. А ты сорвался, что ли? Полно ты, не глупей себя нашел.
Мигачева. Каким судом моего судят-то?
Петрович. Шемякиным.
Мигачева. Полно ты! судов только и есть, что гражданский да уголовный; по гражданскому — в яму, а по уголовному — в острог.
Петрович. Много ты знаешь! И Шемякин есть.
Мигачева. Есть, да только в сказке.
Петрович. Да ведь сказка-то взята же с чего-нибудь. Чего нет, того не выдумаешь.
Входят Епишкин и Елеся.
Мигачева, Фетинья, Лариса, Петрович, Елеся, Епишкин.
Елеся (запыхавшись). Маменька, невидимая рука, невидимая рука!
Мигачева. Где она, где она?
Елеся. Вот она! (Подает деньги.) Три тысячи с половиной! А? Довольно хорошо? Жив бог, жива душа моя. Так я говорю?
Епишкин. Верно, Елеся. Молодец!
Мигачева. Уж не с неба ли свалились?
Елеся. С неба, маменька, за правду за нашу. Нашел. Сейчас суд да дело, гвидетелев налицо. Судили, рядили, сосчитали все деньги, отсудили мне три тысячи с половиной; получай, говорят. Ух, устал! Получаю, говорю. Остальные Михею.
Мигачева. Да разве его деньги-то были?
Елеся. Его; на суде добрались. Вот теперь мы как миллионщики жить будем.
Мигачева. Есть-таки разница.
Елеся. Никакой, те же двадцать четыре часа в сутки.
Мигачева. Золотой ты мой! (Обнимает сына.) Как я рада-то!
Фетинья. Ну, как не обрадоваться! Не было ни гроша, да вдруг алтын!
Елеся. А уж как я-то рад! (Обнимает вместо матери Ларису.)
Фетинья. Что ты, что ты! Ишь ты, на чужое-то разлакомился! Это ведь не находка твоя; третью часть не дадим.
Епишкин. На что ему третью часть! Видно, уж ему ее всю отдать. Мы не как Михей, об этой потере не заплачем.
Фетинья (берет Елесю за руку). Не тронь, говорят! Что ты облапил, точно свою собственность? Еще крепости у тебя на нее нет.
Лариса. Как это вы, маменька, вдруг останавливаете! Коль скоро человек в таком чувстве, надо ему свободу дать.
Епишкин. Дай, Фетинья, свободу, дай.
Фетинья. Как ты говоришь свободу дать? Да что ж это у них будет-то?