Две тетради: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы спустились в гардероб. Почти все уже разошлись. Несколько парней и девчонок курили в ожидании друзей. В кресле около выхода сидела Забелина и курила. Рядом стоял с папиросой в зубах тот рыжий, который пристал в трамвае. У него было веснушчатое прыщавое лицо, какое может не вызывать отвращения, но в лице его было столько гадости, что мне стало ещё больше жаль Забелину. Есть люди, у которых на лице написано то, чего им надо. Конечно, пусть, всем надо. Но здесь, когда надо не человека, не Забелину с её заячьей губой, а то, что у неё в порядке и примерно такое же, как у всех, а она рада даже такому вниманию… Мне захотелось подойти и ударить рыжего, но я подумала, что у меня нет заячьей губы и вообще никаких дефектов. Лицо, если не красивое, то симпатичное, хорошая кожа, стройное тело Я ещё не знаю, что видит во мне Миша, но готова отозваться всем своим существом даже на то внимание, на какое отзывается сейчас Забелина. Но жалею я её, а она мне наверняка завидует, что я пойду с высоким видным парнем.

— Ты о чём мечтаешь? — услышала я голос Миши. Он получил вещи и подавал мне плащ. Оделись и пошли на метро.

Когда дошли до моего дома, Миша посмотрел на часы.

— Ай-ай-ай! Четверть второго!

— Как же ты поедешь? Тебе куда?

— На Васильевский.

— Здесь можно поймать такси.

— Какое такси, когда на водку не хватает.

Мы замолчали. Миша предложил посидеть на детской площадке.

— Ты с кем живёшь? — спросил он.

— С Мамой.

— У вас отдельная квартира?

— Конечно, двухкомнатная.

— На двоих?

— Нет, отец прописан у нас, а сам снимает или живёт у кого-нибудь.

Мы долго сидели около моего дома, наверное, с полчаса. Говорили о разном. Потом Миша спросил, не будет ли волноваться Мама, что меня долго нет дома. Что было ответить? Сказать правду, что Мама работает в ночь? Или что она не волнуется за меня. Я сказала правду, и ещё, что ко мне можно зайти посидеть, пока откроют метро.

Я думала, что он, как все парни, начнёт сразу ко мне лезть, обниматься и целоваться, но он даже не взял меня в этот вечер под руку. Я подумала — он понял, что я ему не нравлюсь. Он только говорил и говорил со мной или вовсе молчал.

Когда вошёл к нам и помог мне раздеться, то стал совсем тихий и очень хорошенький. Он был теперь похож на маленького мальчика, а не на того гопника, каким я его видела раньше… От ветра волосы его рассыпались в разные стороны кольцами, а около губ щёки были припухлыми, как у ребёнка. Мне захотелось приласкать его. А он сидел и рассказывал, но теперь без этих своих «малёхо», «с легонца», «по делу», а просто и интересно, как любит он свою музыку, выступления, что музыка эта — настоящее искусств что ж, что возникает она с помощью электричества! Говорил том, что тоже живёт без отца, с одной матерью в коммунальной квартире. А отец прописал его у себя для того, чтобы получить трёхкомнатную квартиру, а у него жена и ребёнок от неё. Потом говорил про своих друзей. Про парня, который бесподобно рисует. Про того, которого я видела на сцене, — что он прекрасный музыкант, шикарно говорит по-английски и может достать любую вещь. Пока он рассказывал, я сварила пельмени. Мы поели. Выпили кофе. Он закурил, и я тоже. Кончили курить, немного поговорили и замолчали. Я подумала: «Что же дальше?» Решила, что он, наверное, хочет спать. Сказа что лягу у Мамы, а ему постелю у себя. Он удивился — неужели я хочу спать? Завтра же воскресенье. Но я всё-таки постелила, а потом мы ещё говорили, а мне хотелось, чтобы он меня поцеловал, и ещё, и ещё… Конечно, я не хотела, чтобы это слишком далеко заходило. То, о чём я недавно мечтала, пугало теперь меня одной мыслью об этом.

Он дал мне посмотреть порнографический журнал. Как можно фотографировать такую гадость? И кто на это идёт? Когда я посмотрела и подняла голову, то он пристально, даже как-то отчаянно на меня посмотрел. Потянулся ко мне и поцеловал прямо в губы, а потом притянул к себе, посадил на колени и всё целовал. Как мне было хорошо с ним! Но когда он полез руками — мне стало стыдно. У меня маленькая грудь, и я стесняюсь этого. Я стала убирать его руки, а он всё лез, а потом взял мою руку и положил к себе. Господи, как я испугалась! Никогда не думала, что это такое большое. Я много слышала, кое-что читала, но тут мне стало очень страшно, и я попросила оставить меня.

Когда мне было семь лет, Мама единственный раз снимала дачу: сарайчик в Белоострове. В доме наших хозяев была масса дачников. Жили муж и жена с двумя сыновьями. Они были младше меня. Старшему было шесть, а младшему — четыре с половиной. Мы всегда играли с ними в разные игры. Пускали мыльные пузыри, ловили сачками насекомых. А как-то придумали игру в доктора и больного. Больной ложился в гамак, а доктор его осматривал и говорил, как лечиться. Мы всегда подолгу осматривали то, что нас больше всего интересовало друг в друге. А потом, если я бывала доктором, то говорила, что они должны вначале сходить «по малому» (мне очень нравилось, когда они это делали, — я даже иногда (подсматривала), а потом покачать меня в гамаке, стоя у сосен со спущенными штанами, чтобы поправиться. Мальчишки говорили, что так нечестно: я тоже должна снять штаны и задрать юбку. Я смеялась и задирала юбку, не снимая штанов. Мы быстро ссорились. Мальчишки со слезами на глазах натягивали штаны и уходили. А я продолжала качаться.

Я выросла и узнала, как всё делается. Но до самого этого момента не представляла себе ничего на деле.

Миша сказал, что больше не будет, но когда я хотела выйти, — то обнял меня очень нежно, стал опять целовать, довёл до дивана, уложил на него и стал раздевать. Мы молча боролись, и изредка я шептала: «Не надо». А он говорил: «Подожди… Ну что ты… Я ничего…» А сам раздел и поцеловал в грудь. Мне стало очень беспокойно. Я совсем потерялась и заплакала. Он отпустил меня и я ушла, взяв свои вещи, не пожелав ему спокойной ночи. Я вся горела. Легла. Уткнулась в подушку. Хотелось плакать. Слёз не было. Они будто высохли на моём жару. Мне хотелось к Мише. И я пошла. Но он заснул, а я не могла будить его и тихо ушла.

После того, как увидела его спящим, я успокоилась. Легла и даже задремала, но вдруг почувствовала, что он в комнате. Миша стоял в одних трусиках около кровати. Всю меня била дрожь, и я только спрашивала, что он хочет со мной сделать? Он сказал, что нечего не сделает, чтобы я успокоилась. Сел на кровать, наклонился ко мне и прижался всем телом. Он тоже дрожал. Поцеловал меня в лоб — совсем как в детстве отец перед сном. Пошёл к дверям. Я окликнула его. Он подошёл ко мне. Я протянула к нему руки. Мы снова стали целоваться, а потом я всё с себя сбросила и сказала, что готова на всё. А он стал меня целовать всё реже, а потом вовсе перестал, встал и вышел. Вернулся с сигаретами. Мы закурили. Я взглянула на часы. Скоро должна была прийти Мама. Я сказала, что ему пора уходить. Он быстро оделся, а вид у него был совсем смущённый, будто он нашалил. Мы поцеловались в дверях. Миша ушёл… Я всё убрала, и Мама ничего не заметила.

Восьмое июля.

Вчера мы играли на вечере. Исполняли в основном западные вещи. Пляс вышел шикарный. Драк было немного, но повеселились нормально. Когда все расходились, я разглядел на выходе свою бабу. Стало ясно, что видел её среди танцующих, да не узнал. Она сегодня сделала причёску: чёлочка на лоб, остальные волосы зачёсаны назад и собраны, как кружевной крендель, на висках и по всей голове гирляндами свисают завитки. Губы — вишнёвые, ногти — тоже. Ресницы длинные, как усики у махаона, черны так, что глаза словно в трауре. Брови, видно, выщипала. (Раньше они мне казались гуще.) Под ними голубые тени. Лицо напудрено загарной пудрой. Прямо кукла раскрашенная.

Вообще я ничего не имею против, если баба красится. Да и парень, если удачно выкрасит волосы, тоже ничего — сам этим занимался. Но когда накрашено всё, что можно, мне кажется, что это только портит дело. Ну, ладно, бледные губы. Подкрась! Блестит нос, тоже, валяй, замазывай! Но ведь другая вся перемажется и думает, что это сногсшибательно.

Она, видно, кого-то ждала, потому что не выходила, а внимательно смотрела в толпу выходящих. На ней была юбка серого цвета, коротенькая, как у маленькой. Ноги длинные, в дымчатых чулках. Туфли на платформе. Штатская баба!

Спустившись со сцены, я всё-таки подошёл к ней. Мы поздоровались. Познакомились. Мне захотелось её проводить. Она была поддавши, а в таком виде бабы многое позволяют. У меня, правда, до сих пор не было девки, с которой бы я переспал, но я много раз целовался и умею это делать. Мне, конечно, хочется переспать с бабой, но это не так просто. Связаться со шкурами у меня не выходит. Когда они начинают сами лезть, то мне становится неприятно. И вообще, как-то страшно связываться с бабой, которая всё прошла, а ты только целовался, и больше ничего. Мне кажется, я проще проделаю это с бабой, которую совсем не знаю: она мне просто понравится при встрече. Но разве это возможно? А когда уже хорошо знаком с девчонкой, то как на это решиться? Как мы узнаем и увидим друг друга в этот момент?

Я не знал, какая Галька, но она мне понравилась, и я поехал её проводить. Она живёт в Дачном.

От метро мы шли пешком. До её дома допёрли во втором часу. Посидели перед домом. Поболтали о жизни. Она всё волновалась, как я доберусь на свой Васильевский, а я об этом и не думал. Мне хотелось поцеловать её, но я не решался. Сидим, разговариваем и вдруг — нате! Она же поймёт, что это несерьёзно, а так… Я спросил, не будет ли волноваться её Мама. Она сказала, что Мама работает в ночь. Пригласила зайти.