Две тетради: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

I

Иногда я думаю, зачем веду дневник? Наверное, от тоски по человеку, которого люблю. Он сейчас далеко, служит под Комсомольском-на-Амуре. И зачем парней так далеко посылают? Служил бы в пригороде, тогда можно было бы встречаться. А так ни ему отпуска не дают, ни я не могу к нему поехать. Два года не видеть любимого человека. Это — ужасно! Но он не может меня разлюбить. В каждом письме Сева пишет, как будет меня обнимать и целовать, когда приедет. Мы пишем друг другу каждый день. Правда, я иногда думаю. Вот кончу училище, направят работать, и так на всю жизнь, до самой пенсии. А какая жизнь после пенсии? Женщины вообще стареют после тридцати, а мне пока шестнадцать. Прожила половину. Да и какая жизнь у женщины. Замуж выйдешь — и всё. Мужчина по дому ничего не делает, а ты работаешь тот же рабочий день, а потом столько же времени возишься дома по хозяйству. Надо ходить в магазин, готовить и подавать, мыть посуду, стирать бельё, рожать детей, кормить их, воспитывать… С ума сойти! Интересно, а Всеволод будет мне помогать? Конечно, мне бы не хотелось, чтобы любимый человек мыл посуду или стирал носки, можно просто как-то разделить обязанности. Там, где физическая работа, например, вымыть пол — мужчина, а вытереть пыль — женская…

Третье апреля.

Сегодня мне пришла в голову мысль о самоубийстве. Это — итог моих несчастий и неудач. Но как мне умереть? Вот в Штатах, купил револьвер — и порядок. А у нас как достать? Отнять у милиционера? Стать охотником? Проще открыть газ, но если учуют соседи — всё пропало. Достать снотворного? Не знаю, правда, какого и сколько. Да и как достать? Прыгнуть под трамвай боюсь, да и сделаю, а потом зачинят, и живи всю жизнь уродом. Нет уж, фиг! Может, умереть от тока? Нет, ненадёжно, а мне хочется, чтоб наверняка. А главное, не мучиться — без боли. Не знаю, зачем пишу всё это в дневник. Для себя? Для других? Ну, пусть прочтут. Только чтобы я это знал, а они думали, что не знаю. Я даже могу посвятить Вам, читайте!

Я считаю, что у каждого человека своя нить в жизни. Я потерял её или не нашёл. Меня мучают неразрешимые вопросы. Вот человек. Он рождается, растёт, учится, работает, заводит семью, а потом — умирает. Человек всегда умирает! И моё настроение невыносимо! Иногда я думаю, как возникла жизнь вообще, как возникла Вселенная? Тогда мне кажется, что я свихнулся. А почему человека, когда-то сильного и смелого, в старости может оскорбить любой гад? Почему люди дряхлеют?

Даже хочется плакать.

Уехать куда-нибудь.

Третье апреля.

II

Сегодня в училище было комсомольское собрание. Уже после четвёртого урока внизу дежурили девчонки с третьего года обучения, которым было велено никого не выпускать. Так что нас с Маринкой вернули. На собрании Маринка читала общую тетрадь. Я дремала, а потом заглянула к ней и зачиталась. У неё был переписан английский рассказ про то, как одна супружеская пара пригласила фотографа снимать детей, а другая пара пригласила «государственного мужа». У них есть такая должность. Этого человека вызывают семьи, в которых нет детей. Так вот, фотограф пришёл в ту семью, где хотели иметь детей, а «государственный муж» пришёл туда, где хотели снимать детей. Мужья были на работе, а у них дома происходили очень смешные вещи. После собрания мы с Маринкой поехали ко мне. Она рассказывала, как целовалась с парнем. Он наставил ей на губы засосов, и они теперь болят. Маринка вообще фартовая девчонка. Курит только «Беломор», а пьёт только водку. Она много гуляет с парнями, но хоть кажется прожжённой, на самом деле — девочка. Не знаю, как ей удаётся сохранить невинность, когда она так напивается с парнями. А ругается как! Через каждое слово — мат! Но с виду о Маринке никогда не скажешь, что она блатная. Главное в её лице — большущие синие глаза. Я всегда себе представляла такие глаза у Мальвины. Лицо грубовато, но кожа — прекрасная. Маринка невысокого роста, но фигура у неё очень пропорциональная, и она не кажется ниже остальных девчонок. Ведёт она себя, конечно, развязно, но на самом деле очень стеснительная. А когда что говорит, то таким спокойным и уверенным голосом, будто иначе и быть не может. Но Мама её не любит, и я прошу Маринку всегда звонить перед приходом из автомата. Пусть приходит, когда Мамы нет дома.

Шестнадцатое апреля.

Я никогда не спешу домой после училища. Но всё-таки спускаюсь в метро и через десять минут я на Васильевском. Сегодня получил только одну двойку — уже достижение. В нашей группе тридцать человек, но бывает не больше двадцати пяти. Кто болеет, кто прогуливает. Я хотел слинять с двух последних часов — была спецтехнология, но на выходе дежурил мастер, и ничего не вышло. Спецуха — очень дурная наука. Преподаватель читает, а мы записываем: «Процессом резания древесины называется пиление. Элементы стружки — опилки…» И так два часа. А преподаватель любит вызвать к доске и издевается, пока ты ему отвечаешь. Не огрызнёшься — поставит тройку, а не двойку, если ни фига не знаешь. Он себя считает самым умным. Да все, наверное, так считают. Я спускаюсь в метро, а навстречу непрерывно едут люди, и каждый думает, что он и есть самый умный. На уроках эстетики вообще маразм. Первый час преподавательница рассказывает о чём-нибудь, зачитывает какие-нибудь определения, а ведь не она их и выдумала. Второй час мы записываем то, что она нагородила. Дома заучиваем. Но я думаю, что у каждого должен быть свой взгляд на искусство, любовь. А как он у нас будет, когда она так делает? Учебный год кончается, а в музее мы были только раз — в Доме научно-технической пропаганды. После занятий нас согнали на лекцию. Пожилой мужик рассказывал, как мы совершаем уголовщину, думая, что шалим. Один кадр угнал машину — хотел просто покататься, а его — в колонию. Другой, тоже из ПТУ, выточил из металла пистолет и выкрасил его в чёрный цвет. А потом на Голодае стал им стращать тридцатипятилетнюю бабу, которая шла с продуктами, хотел изнасиловать. Баба испугалась его воронёной игрушки. Изнасиловать парень не сумел, а его — в колонию. Они оба, конечно, дураки. Мне самому иногда хочется угнать машину, когда выпью. И с оружием я себя часто представляю — что бы тогда делал. Сегодня среда и нет вечерней школы. Можно прочитать книгу. Брался за неё в том году два раза — и всё никак. Совершенно нет времени.

Из училища прихожу в три часа и не могу ничего делать — валюсь и сплю. А книгу надо возвращать. Библиотекарша сказала, что на Шерлока Холмса очередь: его Конан Дойль написал.

Шестнадцатое мая.

III

Вчера Маринка опоздала в училище и весь день была как больная. В вечернюю школу не пошла, спросила, можно ли ко мне вечером зайти. Мама сегодня работает в ночь, и я сказала, что буду дома. Когда Маринка пришла, то сказала, что стала женщиной. Тот парень, который нацеловал ей губы, сказал, что если она его любит, то пусть отдаётся. Они были в компании. Все уже напились. Маринка и Сашка пошли в поле и там в заброшенном доме она ему отдалась. Сразу у них не вышло, и на следующий день они опять были в этом доме. Теперь Маринка не знает, что делать, если забеременеет. Ей ведь нет ещё шестнадцати, а парню этому осенью идти в армию. Ему в июле будет восемнадцать. Он работает электриком. Мне жалко Маринку. Мама всегда пугала меня, что становиться женщиной очень больно. Я спросила Маринку, а она сказала, что почти не чувствовала боли. А я думаю, что у всех по-разному.

Двадцатое мая.

Сегодня ездили с Мамой смотреть дачу. Она хочет пожить отпуск на воздухе. Там я встретил Пашку. Он стал совсем мужиком. Ростом я его повыше. Учится Пашка на третьем курсе энергетического техникума. Пошёл туда после восьми классов. Мы обрадовались встрече. Договорились встретиться в городе. Вспоминали детство. Ведь мы не снимали дачу у Вероники Егоровны восемь лет. Когда отец и мать жили вместе, они снимали каждое лето времянку в Шувалове. Я в первый же год сдружился с хозяйским внуком. Он был старше меня на два года, но не обижал. По утрам мы бегали купаться на озеро, после обеда сражались в саду малиновыми прутьями, а вечером нас не могли развести по постелям. Но один случай оборвал нашу дружбу. Пашке было тогда десять лет, и это был последний год, когда родители жили вместе. К хозяйке приехала внучка от первого мужа. Ей было девятнадцать лет. Нам она казалась взрослой женщиной. У Вероники Егоровны были сданы все помещения, и она устроила её с Пашкой в одной комнате. За Риткой каждый день заходили какие-то чуваки, и она пропадала с ними до самой ночи. Пашка говорил, что когда засыпает, то её ещё нет дома. Однажды после обеда, не дождавшись Пашки в саду, я пошёл в хозяйский дом. Когда открыл дверь в комнату, то Рита сидела на кровати. На ней была розовая грация, и она пристёгивала к поясу чулок, надетый на её полную ногу. Другой чулок висел на стуле поверх цветастого платья. Рядом с ней сидел Пашка. Я всегда видел Риту в платье или в купальнике, а тут впервые увидел её в нижнем белье. Она мне очень понравилась. Захотелось прикоснуться к розовому бюстгальтеру там, где он выдавал вершины грудей. Мне хотелось просто прикоснуться. А Рита закричала, зачем я вхожу без стука? Я спросил, почему Пашке можно сидеть с ней, а мне нельзя? Она сказала, что Пашка ей родственник. Помню, тогда я до того разозлился на Пашку, что до конца лета не играл с ним. Теперь-то я понимаю, зачем он сидел за её спиной. Пашка помогал Ритке одеваться.

Двадцатое мая.

IV

Произошла ужасная вещь. Погиб человек — парень. Не знаю даже, как написать обо всём. В доме на соседней с нами улице собралась компания. Наркоманы. Девица, которую этот парень любил, на него за что-то обиделась. Он просил прощения. Она сказала, что простит, если он выпрыгнет в окно. А парень вышел на карниз и прыгнул. С девятого этажа. Разбился насмерть. Говорят, страшно было смотреть. Позвали милицию. Компания увидала из окна на асфальте кашу и разбежалась. Девица тоже. Ребята потом собрались, выждали, когда у неё никого не было дома, и ворвались в квартиру. Они били её головой о батарею и топтали ногами. Украли много золотых вещей. Девица эта из богатой семьи. Ребят потом поймали и судили за наркотики и избиение. Всех посадили. Девицу не судили. Она в больнице в тяжёлом состоянии, на всю жизнь останется инвалидом. Они ей всё отбили. Сейчас у нас все говорят об этом случае. Конечно, кто — что. Некоторые говорят, что, не прими они наркотиков, ничего бы не было. Парень — дурак, что прыгнул, но ведь он хотел доказать, что на всё пойдёт, что любит её настолько, что готов умереть по одному её слову. Она — дрянь, хотя, конечно, страшно, что её так отделали. Вообще, видеть избитую девочку — страшно. Когда мы ездили зимой на каток, то там девицы часто дрались из-за парней. А дерутся они страшней, чем парни. Берут в руки коньки и бьют ими по голове и лицу. Мы с Маринкой несколько раз видели такие драки. Мы туда приезжали уже с парнями, поэтому не попадали в такие истории. А избитых девочек я видела — и это ужасно.

Двадцать седьмое мая.

Вчера после занятий мы с Лёхой пошли на Петропавловку. Купаться было холодно. Загорали на бастионе. Бросали оттуда камешки на тех, что внизу. Люди, которые загорали под стеной, бесились, а не могли понять, кто их тревожит. Думали, наверное, друг на друга. Лёха сказал, что думает бросать училище. Он вообще отличается от наших пацанов. Отчим у него — скульптор, а мать — певица. Он умный парень, много знает и интересно рассказывает. Правда, домашний уж очень и тихий, но ребята его не обижают. Наверное, потому, что я с ним дружу. Лёха, хоть и худой, немного похож на девушку. В мышцах никакого рельефа, попа большая, соски и те набухшие. Переходный возраст. Глаза он часто опускает, обидчивый. Лицо у него такое, будто он только что молился, а глаза синие, и в них часто бывает словно ужас какой-то перед чем-то никому из нас не видимым, но очень страшным. Лёха очень откровенный. Когда Потапов спросил, спал ли Лёха с бабой, тот ответил: «Признаться, нет». Я при Лёхе почти не ругаюсь. Но вообще мне кажется, что люди про себя называют многие вещи теми словами, которые не печатают в книгах. Я, например, даже думаю иногда одними ругательствами. Они всё время вертятся в голове. А вот в дневник их почему-то пишу.

Часов около семи мы поехали в ДК Кирова. Там показывают старые ленты и есть что посмотреть. Мы хотели сходить на фильм ужасов. Но на этот раз ничего дельного не было. Пошли на Смоленское. Я очень люблю кладбище. Всё детство на нём провёл. Когда прихожу, словно книгу перечитываю. Всё тебе здесь знакомо, будто сам в этой книге. Правда, сейчас на кладбище стало хуже. Многие памятники разрушают. Рабочие увозят камни и решётки. Вот подохнешь, а тебя ограбят. Лучше, чтоб сожгли. Да и тогда какая-нибудь падла сопрёт твой пепел и посыплет им свой огород или просто ноготки на балконе. Мы прошли через кладбище к дрессировочной площадке. Там шли занятия. Мы смотрели. Площадка соединяется одним забором с кладбищем, и в детстве мы с ребятами любили смотреть на собак, сидя на заборе. А хозяева всегда травили их на нас. Мы кидали в собак камнями, а надо было в хозяев. Потом я потащил Лёху на залив. Он не хотел — я соблазнил его рогозом. Но никакого рогоза не оказалось. Там всё застроили и испортили. Раньше мы с ребятами ходили на залив купаться и загорать голышом, а потом носились в высокой траве, скрывавшей нас с головой. Из травы вылетали утки, а над берегом кричали чайки. Когда трава сохла, мы её жгли. Теперь кругом стоят дома и кишат люди. Мы дошли до ковша. Хотели покататься на лодке. Была большая очередь, а Лёхе надо было ещё съездить по делу. Мы сели на «семёрку» и расстались у метро. Лёха поехал до Восстания, a я пошёл на набережную. Куда девать время?

Двадцать седьмое мая.

V

Сегодня я поняла, что влюблена в него. Он живёт в доме напротив. Тоже на последнем этаже. Я часто вижу его в окно или с балкона. Он старше меня на полгода. Всех девчонок, с которыми гуляет, он быстро бросает. А есть у него одна, которая старше его на три года. Меня познакомила с ним сегодня Маринка. Она была с Сашкой и со мной у него. Мы купили три бутылки портвейна. Когда выпили и послушали музыку — пошли гулять. По дороге Сашка встретил двух своих друзей с девицами. С ними мы пошли за железнодорожную линию в поле. Там вообще происходят страшные вещи. Как-то мы гуляли с Маринкой и зашли в полуразрушенный дом. Он одноэтажный, небольшой, а что в нём было раньше, никто не знает. На полу валялись пустые бутылки и окурки. Стоял старый, грязный диван. (На нём Маринка стала женщиной, когда её приводил сюда Сашка.) Когда мы первый раз зашли сюда, нам было и страшно, и интересно. После этого каждый раз, как ходили в поле, наблюдали за домом. А однажды увидели, как солдат завёл в дом пьяную девицу. Они вышли почти через час. Девица плакала. Её слёзы размыли тушь на веках и чёрными струйками стекали по щекам.

В поле мы гуляли, пока было солнце. Потом пошли по домам. Сейчас в школе масса зачётов — надо готовиться. В училище на носу экзамены. А я пришла и не могу ничего делать. Сижу, смотрю в окно, но Толи не вижу. А мне так хочется побыть с ним ещё. Вчера получила письмо от Севы. Думала ответить сегодня, а что писать? Я разлюбила его. Хочу поговорить с Мамой. Может быть, Мама подскажет, что делать?

Двадцать восьмое мая.

После занятий я ходил к Ромину. Он — руководитель нашего ансамбля. В этом году заканчивает училище. Отмаялся три года, а теперь понял, что его призвание — музыка, а не профессия столяра, которую он терпеть не может. На гитаре Вадим играет отлично, а вот поёт слабо — нет голоса. Вообще он отличный парень. Сам хоть и хилый, но очень самостоятельный и держится всегда с большим достоинством. Очень любит кого-нибудь осмеять. Но когда смеётся сам, то глаза серьёзные. Они у него такие, будто олово расплавлено, а туда добавлена горчица. Я относил Вадиму порнографический журнал, из которого он хочет переснять один кадр, а мне на этот снимок не очень приятно смотреть. Журнал цветной, шведский. Я отнял его ещё два года назад у одноклассника, когда тот показывал журнал в классе.