Две тетради: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На столе стояло шесть бутылок. Две водки и четыре портвейна-72. Тётя Зина поставила спирт и сказала, что они без нас не начинали. Дядя Саша убрал карты и разлил водку. Мы выпили за здоровье виновницы. Дядя Саша разлил ещё. Предложил тост за то, «чтобы всё было хорошо!». Выпили. Водка кончилась. Я сказал, что мы пили за здоровье тёти Зины водку, а теперь надо выпить портвейна. В голове шумело, хотелось какого-то движения.

У дяди Саши портвейн после водки не пошёл. Его вырвало частью на стол, частью на пол. Тётя Зина назвала его «паразитом», убрала. Валентина Степановна сказала, что «мужики вообще хулиганы и сволочи». Дядя Саша, когда мы с Генкой вели его до кровати, ухватил было тётю Валю за руку. Она назвала его «нахалом бесстыжим», сказала, что сейчас вообще не умеют веселиться, а пить и подавно. Называла нас «ребятками», рассказывала, какие в молодости устраивали вечера. Мы выпили за её молодость. Тётя Зина сказала, что хорошо бы позвать соседей, которые снимают комнату морячка.

Это были молодые ребята. Ему лет двадцать, а ей на вид, как нам. Они говорят, что муж и жена. Он высокий, здоровый. Глаза часто делает мутными, томно вытягивая губы. Девчонка была аппетитная. Яркая, как сырая переводная картинка. Волосы пышные, глаза коричневые, глубокие, с жёлтым цветом изнутри. Нос вздёрнут. Губы такие, что их хочется сейчас же целовать. И сама будто вот-вот… Ноги полные, грудь небольшая. Вообще, совсем ещё девочка. Они всё отказывались, жалели, что не знали о рождении, но потом зашли.

Парня звали Владлен. Он вёл себя тихо, называл всех на «вы». Разговаривал со мной, приглашал как-нибудь зайти посмотреть его работы. Он — художник. Девчонка молчала, часто и долго смотрела на Владлена, а смотрит она на него внимательно и долго, как на икону. В глазах у неё всё время была грусть, как у обезьянок в зоопарке. Посидели они недолго. Выпили с нами по стакану и ушли, и Владлен дал тёте Зине какую-то бумажку. Она поблагодарила его, подошла к буфету и приставила подарок к пластмассовой вазочке, стоявшей на нём. На бледно-розовой бумаге белой и красной красками в профиль был нарисован Ленин.

В это время погас свет, и мы с Генкой пошли посмотреть, в чём дело. Тётя Зина вышла за нами, но когда увидела, что из угла, в котором мы шуровали, вылетают искры, то заорала, как бешеный поросёнок, и спряталась в туалет. Тётя Валя вышла её успокаивать, а когда свет был починен и все мы шли в комнату, то я услышал чей-то оживлённый разговор. Кто-то кому-то что-то доказывал и, распалясь, ругался. Я спросил, что это? Генка сказал, что это дядя Саша. Он вообще молчалив, но иногда по пьянке вот так заведётся, сам с собой матюгается — не остановишь.

Дядя Саша за всё это время отошёл и подсел к столу. Что-то хотел объяснить, но никто ничего не понял. Впрочем, мы с Генкой не понимали, а у них просто такой разговор. Потом стало понятнее. Он говорил, что приходит к тёте Зине не как к шлюхе, а как к человеку, но если она его продаст… И тут он не жалел матери ради того, чтобы дать понять, что он сделает, если его продадут. Потом стал говорить ласково, называя тётю Зину «котиком маленьким и умненьким».

Тётя Зина сказала, что дядю Сашу надо отвести домой, потому что жена у него — «сука». Оказывается, он — сосед Валентины Степановны, и та попросила меня ей помочь его доставить. Я согласился. Был первый час. Генка сказал, что останется у тёти. Ну что ж, так я и думал. Она, видно, его кормит и поит, а ему — всё равно. Мы выпили на дорогу. В дверях Генка мне подмигнул. Ох, и вмазал бы я ему сейчас по роже.

Дядя Саша был совсем пьян. Рожа его вспотела и стала похожа на мороженую картошку в мокрой земле. По дороге он пел песню про несдающийся «Варяг». Мы дошли до Первой линии. Там их дом. По лестнице дядя Саша шёл тяжело. Мы его волокли и подталкивали. Когда вошли в квартиру, жена открыла из комнаты двери — он на жену и повалился. Входная дверь закрылась. Я прислонился к ней и стал оседать. Всё кружилось, мутило. Хотелось спать, но когда закрывались глаза, то проваливалась голова. Я встряхивал ею и, ударялся о дверь. Тётя Валя стала меня поднимать. Я слышал, как дядя Саша ругался с женой. Мне стало смешно. Я стал хватать тётю Валю руками. Она тоже засмеялась. Я несколько раз громко чмокнул её в шею. Она повела меня по коридору. Было темно. Мы тыкались в стены. Что-то упало. Я выругался.

Вошли в комнату. Не помню даже обстановки. Всё вертелось перед глазами. Плыли огромные круги. Я лез к ней под юбку. Мы всё смеялись. Она толкнула меня на диван. Сама стала раздеваться, смотря на себя в зеркало. Наверное, я в нём тоже отражался. Мы были там оба. Мне казалось, что я катаюсь на бешеной, стремительной карусели. На ней меня укачало. Я могу упасть… Я повалился лицом на диван. Тётя Валя окликнула меня. Она стояла передо мной голая и была похожа на лошадь, которая давно в работе: спина провисла, живот вспучило, а на ногах вздулись вены. Груди были большие, но отвислые. Сквозь кожу просвечивали зелёно-голубые жилы. Соски тёмные, как изюм. Сколько мужиков мяло эти груди? И ещё я подумал кое о чём в этом же роде, отчего мне стало совсем не по себе, когда я осматривал её с ног до головы — с ног до головы. А ведь она лет на двадцать пять старше меня. На целую жизнь! Страх! Сейчас мы с ней ляжем, а в уме я её всё время зову по отчеству и тётей. При толстом теле она имела тощие ноги и была похожа на семенящего клопа, когда ходила по комнате. Спросила, чего я не раздеваюсь? Я начал, а она сидела на стуле, смотрела и курила папиросу. Живот её сложился в несколько ярусов.

Трусы я не стал снимать. Она сказала, что так не годится. Я снял. Мы легли. Мне уже ничего от неё не хотелось, но было как-то стыдно лежать и ничего не делать, когда она ждёт. Ещё подумает, что я не мужчина. Целовать, даже в шею, мне стало её противно. Я мял её груди, а потом опустил руку вниз. Она хрипло засмеялась. Сказала, что так щекотно. Я лежал рядом с ней. Она сказала, чтобы я лёг иначе. А я больше не мог касаться её тела! Меня охватило отчаянье. Я заплакал.

— Ты что, сынок? — спросила она.

Я отпихнул её и слез с дивана. Чувствовал, что по лицу стекают слёзы. Засмеялся. Стал обзывать её сквозь свой слезливый смех. Назвал «старой курвой», «грязной сукой», «падлой». В сумраке рассвета она удивлённо смотрела на меня со своего дивана. Он был без ножек. Заплакала.

Я долго не мог найти трусов. Хотел одеться как можно быстрее, но меня качало, будто после моря. Не мог завязать шнурки, потом застегнуть запонки. Дрожали руки. Полузастёгнутый вышел из комнаты. В кромешной тишине слышался плач со стонами. Под ногами трещали половицы. Я снял крюк и вышел на лестницу. Спустился. Вышел на улицу. Побежал. И не знал, куда. А в ушах полз на стенку плач тёти Вали.

Я добежал до набережной. Сел под Сфинксом. Закурил. Почувствовал, что сейчас вытошнит. Очень не люблю, когда рвёт. Кажется, что все кишки сейчас вывернет наизнанку. Но я не сдержался, и меня вырвало тут же на ступеньки. Голове стало легче. Я опустил руки в Неву. Умылся. Поднял голову, увидел на мосту людей. Огляделся. По набережной прогуливались люди. Сейчас же белые ночи! И меня все видели. Как гадко! Противно… Я быстро пошёл домой.

Семнадцатое июня.

IX

Позавчера был последний экзамен. По техноложке. Сдала на пять. Прямо умница! Только одна четвёрка. В школе их, правда, три, но по сравнению с остальными я — отличница. Мама за мою хорошую учёбу и вообще обещала подарить на шестнадцатилетие магнитофон. Это будет просто прекрасно. Теперь каждый день практика. Сегодня, когда мы ехали с девочками на фабрику, в трамвай опять набились ребята. Они тоже из училища и проходят практику напротив нас на мебельной фабрике. Мы почти всегда ездим одним трамваем. Многих ребят я узнаю в лицо. Девчонки даже в некоторых влюблены. Мы их всегда обсуждаем и часто смеёмся над ними. Я вообще всегда, когда вижу парней, даю им внутри себя оценку, представляю некоторых вдвоём с собой и думаю, как бы они себя вели и что бы делали. Это очень интересно. С некоторыми я вообще не могу себя представит другие ничего, но один… Я видела его раньше, но первое время он был мне противен, потом смешон — мы всегда смеялись над ним, а он что-то шептал своему другу, который очень скромный и почти всегда молчит, только иногда улыбнётся — видно, тот, которого я теперь люблю, говорит ему что-нибудь гадкое или смешное про нас. Парни всегда смеются гадостям. Мой парень внешне похож и не похож на остальных, у него те же длинные волосы, развевающиеся брюки, но иногда кажется, что он притворяется, когда выкрикивает ругательства, мучает других парней, смотрит на нас гадко и вообще ведёт себя, как все парни.

Второе июля.

К этому экзамену по техмеханике готовился всю ночь. Получил пять. По материаловедению — четыре. Теперь экзамены позади. Школа закончилась ещё раньше. Все учебники я забросил до сентября на антресоли.

Началась практика. Теперь катайся по утрам, как на работу. Лето, а мы ишачим: пилим и строгаем. На кой чёрт я пошёл в это училище?! Оно создано исключительно для кретинов. Мастера тупы до упора. Преподаватели рассказывают до смешного простые вещи. Как-то я читал, что один кадр написал талмуд о том, как надо сбрасывать снег с крыш. Так и в нашей лавочке. Объясняют, что такое есть стружки, а что такое есть опилки. Единственная отдушина — поиграть вечером с пацанами на гитаре. Но ансамбль у нас со всего училища, и некоторые участники в другом потоке. Приходится собираться по воскресеньям. Ну, ничего, искусство требует…

Приглянулась мне одна девчонка. Конечно, не Софи Лорен, но в общем-то товар нормальный. Она тоже с ПТУ. Мы сейчас вместе ездим на практику. Их, как и нас, человек тридцать. А из всех нравится мне она одна. Сегодня вот едем, болтаем с Лёхой о том, о сём. Смотрю, а она за мной наблюдает. Видно, тоже интересуется. Рядом с ней стояла какая-то шиза с заячьей губой. Я шепнул Лёхе, смотри, мол, какая очаровашка.

Он, ясное дело, рассмеялся, а моя и баба подумала я про неё чего ляпнул, тубы надула и отвернулась.

Доехали до работы и разошлись. Им — направо, нам — налево. Даже жалко… Надо с ней как-то состыковаться.

Второе июля.

X

Сегодня ребята были выпивши и привязались к нам в трамвае. Один из них, рыжий противный, опёрся руками на сиденье: я сидела с тремя девчонками сзади, — и спрашивал, откуда мы такие взялись? Он же знает, откуда. Вот дурак! Когда вышли из трамвая — он останавливается как раз напротив проходной, — то парни увязались за нами. Марина Соколова сказала, что им надо на другую сторону улицы, но они дошли до проходной. И вот здесь мой парень подошёл ко мне. Выпивший он был ещё красивей. Если всегда он был то серьёзен, то смеялся, то теперь как-то разомлел от выпитого. Он смотрел пошло, а мне нравилось. И мне знакомо его состояние. Когда ты выпивши, но не пьян, то хочешь охватить весь мир и всех осчастливить. Он посмотрел мне в глаза.

— Ты после работы свободна?

Господи, я бы сейчас пошла с ним, куда бы он ни повёл меня, сейчас целовала бы его руки и отдала всё на свете. Но здесь, рядом, его пьяные друзья и наши девчонки, которые уже всё слышали…

— Свободна для чего?

— Для того…