Хачатур Абовян: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Трудно сказать, что именно Паррот приводил в подкрепление своего ходатайства. Одной только ссылки на пламенное желание молодого дпира учиться самому и просвещать свой народ, несомненно, для чиновников Николая I было слишком мало.

Молодой Паррот действовал, разумеется, через своего отца, пользовавшегося значительным влиянием в придворных и министерских кругах. Но и в этом случае аргументы были, вероятно, более сложные, чем ссылка на личные достоинства Абовяна. О них нетрудно догадаться, прочитав приветствие министра, обращенное к Абовяну, когда последний явился к нему на обед по его приглашению. «Ваша преданная служба правительству, — сказал князь Ливен, — ваша любовь к знанию, ваш патриотизм достойны большой благодарности. С божьей помощью вы ее получите, удачно усвоив науки, как вы того желаете», — так передает содержание речи Абовян в письме из Петербурга к своим друзьям[5].

Намерения его искать просвещения в чужих краях встретили резкую оппозицию среди окружающего духовенства. Особенно противился глава всех духовных невежд — католикос Ефрем. Абовяну стоило огромных усилий преодолеть это сопротивление. Но он мужественно боролся, пока не победил косность, варварство и ксенофобию непрошенных попечителей.

Социально-классовые условия в Армении

Для историка в приведенных нами биографических фактах есть обстоятельство, которое нуждается в подробном освещении. С первого знакомства кажется трудно разрешить вопрос о том, какие силы вызвали тот духовный и умственный мятеж, который застал в Абовяне Паррот и который его так поразил, что он взялся устроить судьбу будущего писателя. Беспричинно такие события не разворачиваются, без солидной социальной почвы такие всходы не пробиваются на поверхность, не тянутся к солнцу. Появление таких мятежных натур в какой-либо среде лучше всего свидетельствует о том, что внутренние процессы достигли уже значительной степени зрелости и вполне поддаются изучению.

Какие же это процессы?

Паррот приехал в Армению неполных два года спустя после того, как прошла гроза русско-персидской войны и всего год спустя после туркменчайского мира, объявившего Армению русской провинцией.

Что представляла собой эта страна до присоединения ее к России?

Вплоть до первого десятилетия XX века Персия существенных изменений не пережила и сохранила свой внешний облик собранной воедино слабым государственным обручем центральной власти сатрапий. Бесчисленные местные сатрапы, самодержавно законодательствовали каждый на своей территории, управляли по своему усмотрению, устанавливали налоги по своим потребностям и чинили суд по собственному произволу. Бесчисленная челядь, служилый сброд, родственники, друзья, — вот кто окружал каждого из этих маленьких сатрапов. Все эти около-сатрапы в своей области, в свою очередь, действовали с неменьшим произволом, создавая, таким образом, совершенный хаос.

Этот хаос всей своей разоряющей тяжестью ложился прежде всего на плечи крестьян. Грабежи, бесчисленные подати, бесконечные повинности, жалкий уровень средств производства, крайняя непроизводительность труда, отсутствие каких-либо гарантий личной собственности и накоплений — все это приводило к нищете, деградации и хозяйственному развалу деревни.

Наряду с тем, после завоеваний Петра и открытия сквозного пути из Персии в Россию, одновременно с ростом транзитной торговли, около больших городов, расположенных на транзитном пути, — медленно образовывалась известная сфера денежного обращения.

Торговый капитал — не тот капитал, который способен выбросить идейное знамя, собрать народ вокруг национального знамени, вокруг демократической революции. Торговый капитал сам но себе оппортунистичнен, приспособленец принципиально, он очень легко и сравнительно безболезненно входит в общее русло господствующего правопорядка.

Но это до поры до времени. Субъекты торговой деятельности легко соглашаются с господствующим порядком, а торговля, а деньги, а вкореняемый чистоган ведут медленно подкопную работу под эти порядки. Социальные последствия такой подспудной работы нисколько не зависят от желания и намерения купеческих гильдий. Купечество весьма «добросовестно» предано феодальным магнатам и в то же время каждым следующим расширением купли-продажи, самым фактом своего расширения и укрепления, оно помимо своей воли изменяет феодализму. Развертывание и процветание торгового капитала означает укрепление денег, как обменного средства, создание рынка, увеличение товарооборота, вовлечение в товарный оборот все большей массы продуктов сельского хозяйства, создание благоприятной обстановки для развития ремесла и товаропроизводства в более или менее широком масштабе, а значит — вызывает потребность в промышленном капитале и создает условия для его процветания.

Торговый капитал — самый хищнический и самый социально мало плодотворный и мало прогрессивный вид капитала, это верно. Но именно он в борьбе за рынок создает первые предпосылки для собирания нации, проводит первые разведывательные работы и устраивает перекличку через рынок, через конкуренцию между хозяйственными островками, разбросанными в дробной мозаике феодальных сатрапий.

Все это создается как продукт его деятельности, чаще всего помимо и вопреки его воли, медленно десятилетиями, но неизменно: и систематически. Сам по себе торговый капитал из своей среды и в своей среде абсолютно не в силах породить социальную и политическую программу демократизма, но на почве, подготовленной им, из элементов, вызванных им в водовороте рынка и конкуренции, выдвигаются люди, способные отражать с большей или меньшей отчетливостью программу нового общества или ее отдельных частей.

Не торговая буржуазия, а городская ремесленная мелкая буржуазия, вовлечена в рыночную конкуренцию, тонкий слой близгородского крестьянства, первые представители интеллигентного труда, известные низовые слои духовенства, — вот тот первоначальный материал, из которого собирается конгломерат людей, активно недовольный строем феодального произвола. Это они предчувствовали, предшествовали, выявляли, отражали рост подспудного капитализма. Там, где нет этого конгломерата, там нет условий для возникновения демократического сознания, представляющего колоссальный шаг вперед и являющегося первым свидетельством движения страны к подлинной европеизации.

Будем еще точнее: буржуазно-демократические идеи вызревают по мере того и параллельно с тем, как капитализм вытягивает из разных непривилегированных слоев передовые разведывательные группы и создает из них армию разночинцев, которая еще пестра унаследованными предрассудками, но уже едина в своем отрицательном отношении к феодализму. Такой социальный конгломерат еще не имеет и не может иметь на этой стадии единой и отчетливой программы, его роль и социальная заслуга в формировании недовольства, в подготовке людей к мысли, что дальше так жить нельзя, что нужен коренной и решительный переворот.

Девятнадцатый век застал в городах Армении значительную группу такого разночинного протеста. Постоянные оглядывания в сторону России имели источником не только стремления купечества и торговой буржуазии открыть для себя ворота гарантированного рынка, — это было конечно, одним из важнейших стимулов, — но также служили показателями того, что значительные слои крестьянства и городской мелкой буржуазии хозяйственно доросли до острой нужды в более или менее упорядоченном правопорядке. Никогда ни один поп, ни один купец, ни один князь не смог бы поднять огромные массы крестьян на подмогу русским, если бы эта масса не ощущала потребности в устойчивых порядках.

И я считаю, что обычное представление об армянской деревне, как деревне патриархальной, с замкнутым хозяйством, ошибочно. При нужде нетрудно концентрировать достаточное количество экономических фактов, доказывающих, что продолжавшаяся около столетия транзитная торговля глубоко внедрила деньги в мужицкий обиход, что начавшийся процесс накопления естественно требовал элементарных, самых первобытных гарантий, что именно в поисках беспрепятственного и легкого сообщения, какой-то минимальной физической безопасности, элементарнейших прав личности, права накопления и обогащения, самой первобытной законности, — что только в поисках этих первоэлементов гражданских прав сотни и тысячи разночинных героев вошли в ряды русской армии. Эти глубоко почвенные потребности и создали атмосферу сочувствия русскому владычеству на первых порах, пока последнее не обнаружило еще своего собственного жала против мужицкой и городской демократии.

Но ведь эти идеи по сути дела буржуазные идеи?

Совершенно правильно. К моменту формирования сознания Абовяна в среде городской разночинной мелкой буржуазии вполне назрела потребность новых отношений. Абовян был житель окологородской деревни, почти предместья одного из узловых центров торговли, подготовка и борьба за освобождение из-под ига персидского произвола прошла при его активном участии, он был одним из решительных сторонников русской ориентации, учеником энергичного, расчетливого и хитрого Нерсеса, самого яркого выразителя и защитника точки зрения и интересов армянской буржуазии, преимущественно ее купеческой прослойки.

Социально-классовые источники, питавшие клерикально-просветительную программу деятельности, которую себе выработал Абовян, уходили в ту тонкую разночинную прослойку, которая составляла очень далекую по сознательности, но чрезвычайно близкую и родственную по своей природе аналогию с третьим сословием во Франции и разночинством в России.

Убийственная идейная отсталость, какою характеризуется идеология этой прослойки (буржуазно-демократические непосредственные требования и глубоко реакционная программа) была обусловлена крайней хозяйственной отсталостью страны.

Торговый капитал растолкал себе дорогу, внедрил деньги в обиход, создал рынок и конкуренцию, вовлек в сферу воздействия рынка значительные прослойки деревни, но он не создал еще достаточной базы для развития промышленного капитала со всеми сопутствующими революционными явлениями. Производственно — страна еще стояла на неизмеримо низком уровне. Естественно, она была не в силах сама из своих средств породить не только законченно демократическую программу, но даже последовательно и окончательно сформулировать те демократические лозунги, которые должны были служить исходными для ее развития.

Нужно было проснувшуюся потребность оплодотворить западной культурой, нужно было освещать свой опыт знанием, добытым на основе развития капиталистических стран, нужно было направление своего будущего развития определить инструментами, испытанными уже чужой историей.

Эта тяжелая и почетная работа выпала на долю Абовяна, решившего ехать в Дерпт. Он инстинктивно чувствовал великую потребность эпохи и ехал туда со всеми задатками, со всеми социальными предрасположениями, необходимыми для реализации этой важнейшей задачи.

По индивидуальным задаткам никто более Абовяна не был к тому приспособлен.

В Дерпт за знанием

Уже в январе 1830 года министр народного просвещения, князь Ливен, извещал графа Паскевича о состоявшемся «решении в пользу Абовяна и об условиях будущего его казенного содержания. 25 марта он распорядился препроводить Абовяна в Дерпт, выдав ему двести рублей серебром. Граф Паскевич, в свою очередь, 4 мая сделал распоряжение тифлисскому военному генералу-губернатору Стрекалову добыть средства на его содержание.

Пока бюрократический аппарат с душераздирающей медлительностью решал столь «сложный» вопрос. Абовян в Эчмиадзине был неприятно изумлен не первым, но наиболее бросившимся ему в глаза произволом русской администрации. Диктатор Армянской области Бебутов самым бесцеремонным образом вмешался в церковные дела и добился назначения своего кандидата на пост руководителя Астраханской епархии. Такой «персидский» произвол так поразил Абовяна, что он написал секретное письмо Аламдаряну, полное грусти и весьма знаменательное своим неосознанным и неясным протестом против феодального произвола новых хозяев страны.

[5] Сомнений нет, Паррот что-то говорил тупоголовому князю, но что именно — можно будет выяснить только после того, как кто-либо из молодых доцентов Армянского университета удосужится изучить материалы из архивов как старика Паррота, так и сына. Пороется в архивах министерства просвещения, в докладных записках министра просвещения, а если сохранился личный архив Ливена, то и в нем. Не знаю, скоро ли разыщется такой трудолюбивый молодой ученый? В ожидании его появления я и высказываю свое предположение, что Паррот, видимо, козырял энергичной и действенной русской ориентацией Абовяна, а Ливен хитро рассчитывал вымуштровать в лице Абовяна хорошо подготовленного «патриота» Российской империи.