Хачатур Абовян: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И на вершине он не подумал об отдыхе, он был озабочен водружением креста. Выполнив все, он решил донести в платке с вершины до монастыря большой кусок льда.

Побыв на вершине около трех четвертей часа, мы должны были вернуться обратно, предварительно закусив и сделав возлияние в честь праотца Ноя».

Большой и Малый Арарат. Вид из деревни Сирбакхан. Рисунок Паррота из его книги «Путешествие на Арарат», Берлин, 1834 год

28 сентября к полдню экспедиция благополучно спустилась в монастырь св. Якова.

«По возвращении с вершины Абовян нашел в монастыре распоряжение из Эчмиадзина покинуть нас и — незамедлительно проследовать в свой монастырь. Несмотря на то, что это противоречило расчетам, что это расходилось с соглашением, достигнутым в Эчмиадзине и никаких видимых причин для нарушения его не было, я все же отпустил юношу, написав вежливое письмо отцу Иосифу, в котором выразил свое мнение и ожидания.

По возвращении в Эчмиадзин диакон сейчас же был вызван собравшимися духовными и должен был дать подробное объяснение о нашем восхождении на вершину Арарата. Он передал высокому начальству бутылку с водой от растаявшего льда, захваченного с вершины. Некоторые ее пробовали, а другие обрызгивали ею лицо, и все смотрели на нее, как на редкую ценность. Они были так любезны, что долго не задержали диакона и на третий день он вернулся с довольным видом в монастырь св. Якова».

Жили в монастыре и делали экспедиции в окрестности Арарата с целью геологического и естественно-исторического изучения. Абовян всюду сопровождал то Паррота, то кого-либо из ученых в различные окрестные села.

26 октября все вновь оказались в сборе. Решили подняться на Малый Арарат. Пешком дошли до Аргури, захватили с собой знакомого уже Саака и его брата Ако и отправились. Переночевав у седловины двух Араратов, 27 октября в одиннадцать часов достигли вершины. В течение часа произвели там научные наблюдения и вернулись обратно.

«Наградив и отпустив приставленных к экспедиции четырех солдат, мы покинули монастырь св. Якова в сопровождении двух донских казаков. Решили заехать, по приглашению диакона, по пути в Канакер, в его родное село, которое находится в шести верстах от Эривани. Там жили его родители, братья и сестры, несмотря на то, что большая часть села разрушена во время русско-персидской войны. По своему расположению это очень красивая местность, лежащая на склоне суровых, но прекрасных геоктайских гор на высоте 4148 футов над уровнем моря. Оттуда открывается красивый вид на Арарат. Здесь мягкий, чистый, здоровый воздух. В Канакере мы встретили очень радушный прием у отца молодого диакона. Задерживаться однако там долго не имели возможности, а потому, наняв пять почтовых лошадей для наших вещей, мы двинулись далее в путь». 20 октября к полудню отъехали из Канакера и направились на север через Баш-Абаран.

Таков рассказ главы экспедиции, который я привел в самых общих контурах, дословно цитируя лишь те места, где Паррот рассказывает об Абовяне.

Последний также сделал попытку описать это знаменитое восхождение. По его, словам, этот литературный очерк был сделан еще в бытность его в монастыре св. Якова, то есть во время самого путешествия. До нас рукопись Абовяна дошла без окончания. Написана она на древне-армянском языке, неуверенно, но с огромным воодушевлением. Ниже я приведу из нее лишь несколько отрывков, дополняющих и по-особому освещающих обстановку.

«Будучи их переводчиком, с их стороны я нашел много внимания и человеколюбия, спросил и узнал цель их приезда. Когда, спустя два дня, они готовились выступить, я попросил захватить с собой и меня, как переводчика и помощника в их предприятии. 10 сентября мы отправились в монастырь св. Якова и, не прибыв туда, переночевали на берегу Сев-Джура (Кара-Су), которая вытекает из подошвы Масиса и вливается в Аракс. Река на всем протяжении заросла камышами, кои являются местом разнообразной охоты и прикрытием диких зверей.

Утром сотрудники Паррота вели изыскания: кто снимал топографию, кто собирал насекомых, другие — растения. Все это заняло около двух часов, после чего двинулись к упомянутому монастырю, находящемуся близ села Аргури, на склоне Масиса, окруженному невысокими холмами. Жители села, как и настоятель монастыря архимандрит Карапет, приняли нас радушно, предоставляя постой и жилье до окончания путешествия.

На следующий день, нисколько не задерживаясь, господин профессор, пригласив с собой одного зоолога, который был хорошим охотником и одного крестьянина по имени Саак, знакомого с окрестностями, поднялся на гору с восточного склона. Но их постигла неудача вследствие отвесной крутизны склона».

Этот опыт принудил их искать новых путей, внимательно расспрашивая крестьян, которые обрыскали всё, окружающее вершину, о наиболее легких и удачных путях подъема. Владетель Аргури Степан Ходжанц посоветовал испробовать западное направление. Наблюдая с большим интересом за подготовкой к подъему, Абовян изъявил желание сопровождать Паррота на вершину, но профессор противился, «оберегая меня, непривычного, уверяя, что я не смогу вынести те трудности, против которых они вооружены. И в самом деле, они имели остроконечные палки и обувь с железными шипами, отсутствие чего действительно могло служить мне препятствием. Несмотря на это, уступая моим настойчивым просьбам, он изъявил согласие и я отправился с ними. Нас было: сам профессор, г. Бехагель и Шиманн, Степан Ходжанц, — шестеро провожатых крестьян и двое солдат. 18 сентября мы отправились в западном направлении по непривычным горным тропам и достигли подошвы маленького холма, который возвышался над местностью, называемой Кип-Геол. За поздним временем не смогли следовать далее и переночевали». Свирепые морозы становились все более и более опасными.

На следующий день, захватив необходимую одежду и немного хлеба, путешественники начали подъем. По пути они встречали большие затруднения, нагромождения камней, отвесные крутизны, там и сям в долинах глубокие снега, но все же шли беспрерывно. В двенадцатом часу, не достигнув вершины, попали в беду: густой туман закрыл вершину и начался буран. Спасаясь от гибели, путешественникивынуждены были вернуться. Наивысшей точкой подъема оказались 15000 футов, где они водрузили крест с надписью.

Трудности и неудачи, которые последовательно постигали их, не остановили профессора: он твердо решил достичь намеченной цели.

Но чем более росло нетерпение путешественников, тем упорнее нависало на вершине облако, ветры нагоняли мглу и черные тучи. Члены экспедиции не тратили даром времени: кто занимался астрономическими наблюдениями, кто ботаникой, а другие рисовали и делали топографическую съемку местности. Через несколько дней наступило успокоение стихии, разрядились тучи, воздух и горы прояснились и Масис показался во всем своем блеске.

Профессор решил начать новое путешествие, но спутники его, испытавшие непостоянство погоды и учитывая грозящие опасности, отказались сопровождать его. «26/IX мы наняли шестерых крестьян и начали восхождение с той же западной стороны. Прелестно было это путешествие, ибо намеревались подняться на Масис, но — трудности и сомнения, постоянно возникающие, смущали нашу душу, дорогой без числа спрашивали мы друг у друга, удастся ли в третий раз вернуться живыми и здоровыми». Их не оставляли заботы и сомнения. Подбадривал их Паррот, который мужественно преодолевал трудности и поднимал настроение всех стойкостью. Переночевав у самой границы снегов, на месте прошлой стоянки, утром они нашли Арарат чистым от туч, освещенным солнцем, дул легкий ветер. Учитывая благоприятную обстановку, они без замедления начали подъем. Достигнув предельного пункта прошлого подъема, они оставили четырех крестьян. Оставшиеся двое крестьян рубили на льду ступени, так как было скользко, не было нового снега. Поднялись на вершину. «Глаза мои, — признается Абовян, — от сильного волнения наполнились слезами». Оставалось два часа до заката солнца. «Спускаясь, я захватил с собой с вершины кусок снега, который хотя и растаял, но воду от него я довез до Эчмиадзина. К поздней ночи вернулись к месту ночлега. Весь путь на вершину и обратно проделали в течение десяти часов, из них полчаса оставались на вершине».

Так рассказывают об этом интереснейшем восхождении участники. Рассказы скупо деловые. В них отсутствуют те детали, которые одни и могли бы восстановить перед нами картину интенсивного интеллектуального возбуждения, несомненно Абовяном пережитого в обществе ученых путешественников.

Такова фактическая сторона этого смелого восхождения. Паррот был изумлен воодушевлением молодого монаха. Окруженный невеждами, суеверными попами, изуверами и кликушами, Абовян сохранил в себе пытливый ум, ясный и трезвый мужицкий взгляд на вещи, живое стремление к познанию, любовь к истине и пиетет перед наукой. Все это трудно втискивалось в черную сутану диакона, — вот что должно было поразить более всего Паррота.

Мы не имеем сколько-нибудь точных сведений о том, что говорил Хачатур-дпир Парроту, но я думаю, нисколько не противореча истине, можно утверждать, что многие часы Абовян вдохновенно рассказывал Парроту о планах религиозного реформаторства, о мрачном застенке монастырей, о темноте народной и необходимости просвещать его…

Паррот был европеец, глубоко образованный человек, но в его сознании, как и в сознании сотен и тысяч его собратьев, были темные прорывы, он совмещал религию со служением науке. Разумеется, трудно верить, чтобы профессор физики, человек проведший юные годы в эпоху Наполеона, слышавший в детстве последние раскаты Великой французской революции, так основательно поколебавшей все троны небесных и земных царей, чтобы такой человек мог быть религиозен в том непосредственном и наивном смысле, в каком это понятие мы применяем к Абовяну.

Вероятно, его вера была рациональной, его благопристойность — по отношению к библейским легендам почтительно скептической. Когда он на вечных снегах Арарата не находит остатков Ноева ковчега, он почти с юмором успокаивает религиозных гусей, высказывая предположение, будто эти обломки погребены под снегом.

Не какая-нибудь церковь, а церковь вообще, не определенная секта, а христианство как отвлеченное учение. Вот каково верование Паррота, и этот своеобразный космополитизм помогает ему понять стремления молодого дпира.

А поняв его, он сразу увидел, в чем уязвимое место плана Абовяна: просветитель сам должен быть просвещен. Паррот — человек науки и хорошо знает, что нельзя не только просвещать других — целый народ, но даже додумать план конгрегации и нельзя руководить братством, которое хочет организовать — Абовян, без знаний, без систематического учения, без внутренней идейной дисциплины.

Не думайте, что Паррот рассчитывал, будто просвещение изменит направление исканий Абовяна. Все говорит за то, что Парроту избранная Абовяном форма просветительства как раз и должна была казаться всего более достойной и приемлемой. Именно поэтому он берет на себя заботу устроить отправку Абовяна в Дерптский университет и обещает выхлопотать стипендию у министра просвещения.

Окрыленный этими обещаниями, молодой дпир обращается в Синод с просьбой об отправке его с Парротом. Его прошение от девятого октября 1829 года встречает ледяное равнодушие синодских заседателей. Отказ однако его, не обезоруживает. Уговорившись с Парротом, он с нетерпением ждет решения своей судьбы в Петербурге.

Парроту действительно удалось в Петербурге склонить князя Ливена принять на государственный счет первые издержки и обеспечить Абовяна на три года стипендией.