— Не знаю, — удивился Колька. — Велела — и все, мое дело маленькое…
— Может, больная она? — спросил дед, отыскивая корову глазами. — Вон она, твоя Зорька… Так здоровая с виду…
— Нет, и в самом деле больная, вспомнил… — обрадовался Колька.
— Не может того быть, — наставительно сказал дед. — Смотри, как хвост держит-то… А у больной скотины он поленом висел бы!
Но Колька уже ухватился за ту спасительную мысль, что Зорька болеет, и был готов теперь доказывать это любыми путями и назвать какую угодно болезнь, вплоть до коклюша или свинки. Мало ли что бывает с коровами, верно?
— Это она храбрится, — сказал поэтому Колька. — Виду не подает… А так она больная-пребольная… Придет домой, повалится у яслей и ревет страшным голосом…
— Ну? — Дед так удивился, что его седые брови изогнулись маленькими дугами. Он цокнул языком и протянул с сожалением: — Дела-а, брат!..
Вся армия прислушивалась к разговору, и теперь Писаренок решил, что самая пора вставить слово. Он посмотрел на деда, в глазах у Вовки была такая жалость, словно он вот-вот готов расплакаться.
— Точно… Сам видел… Катается…
Мост уже кончился. Дальше дорога за выгон круто шла в гору… Пора было действовать.
— Жалко ее! — еще раз вздохнул Колька и бросился отбивать свою корову от стада.
Если бы старик не ушел вслед за стадом сразу за гору, а постоял и посмотрел бы вниз, он бы увидел, как Зорька бежала по каменистой дороге, подгоняемая всей армией. Крутые бока ее тяжело тряслись. Зорька мотала головой, но мальчишки гикали и махали саблями, и бедное животное, которое теперь прочили в рекордистки, неслось по дороге к лесу.
Там, по единодушному мнению всей армии, росла трава самая высокая и самая густая в станице, и мальчишки спешили — к обеду Зорька должна была вернуться к реке.
Пастух запомнил рассказ Кольки о странном поведении Зорьки и поэтому в обед, когда коровы спустились к реке, посчитал своим долгом подойти к бабушке Сергеевне, чтобы хоть как-то разделить с ней ее горе.
Сергеевна уже подоила Зорьку и обвязывала марлей подойник, когда к ней подошел пастух. Они поздоровались, и дед достал из кармана старый замусоленный кисет. Он тяжело присел рядом с ведром, кивнул на реку, где стояла корова, и участливо спросил:
— Болеет?
Мальчишки, сидевшие неподалеку, все видели и слышали и все замерли в ожидании, но Сергеевна вдруг всплеснула руками.
— Так я и знала! — сказала она горько. — Болеет, Митрофаныч, видно. Обычно в полдень семь литров приносила, а нынче вот на́ тебе — и трех, гляди, нет!..
Старик покосился на Зорьку и закурил. Стряхнул со штанов на колене табачные крошки, встал с корточек.
— Задумчивая, гляди ты, стала… Все, вишь, бодрые такие, а она… Печаль какая-то, видно, завелась…
Сергеевна тоже смотрела на Зорьку. Корова стояла, как-то странно свесив голову набок, и дышала тяжело и часто, и бока ее раздувались, как кузнечные мехи…
— Ты уж посоветуй, Митрофаныч, — попросила бабка.
— Дома-то у нее — покой? Не заморили?
— Да откуда же? — снова всплеснула руками бабушка.
— Заморенная она, — уверял Митрофаныч. — И похудшало ей, утром бодрей казалась…
Мальчишки, как один, встали и, не оглядываясь, тихонько пошли от берега. Армия отступала.
— «Замо-о-ренная»! — передразнил пастуха Писаренок.
Будешь тут заморенный! Кто ж знал, что все получится не так, как предполагали ребята!..
Армии не повезло. Как только утром мальчишки с Зорькой вошли в лес, на полянке показался лесничий.
— Потравщики! — закричал он, снимая с плеча ружье. — Управы на вас нет! А ну, давай корову!