Он уже пошел было спать в сарайчик — летом Колька всегда спит только там, — а потом вернулся, чтобы захватить фонарик, Видно, дверь он прикрыл неплотно, уходя, и теперь услышал, как бабушка, на коленях стоя в углу, говорила негромко, но так отчетливо, что Колька слышал каждое слово.
— …святая дева Мария, спасительница, не оставь раба божия Николая… Дай пожить ему здесь, не отдавай другим людям. И на суде на страшном, спасительница, скажу: не будет от этого добра — только худо! А меня, грешную, еще немножко побереги — нужна я своему внучку…
И так бабушка говорила это горячо, так просила, что сердце у Кольки сжалось.
Ушел Колька, не стал дослушивать. А потом долго ворочался на своем топчане. Не спалось ему, потому что он знал, кто это «другие люди»…
Отца своего Колька не помнит. Знает только по бабушкиным рассказам, что он долго болел и умер потом в Ростове, в военном госпитале. В Ростове его и похоронили.
Кольке тогда было два года.
Мать Колька помнит, только смутно очень. Она уехала из дому, когда ему было пять, и приезжала потом только раз — он учился еще во втором классе.
Писем от матери нет уже года три, был вот только небольшой перевод.
— Ба, а чего она не приезжает?.. — спросит иногда Колька.
— Некогда, наверное, — скажет бабушка. — По работе занята, может… — И тут же прикрикнет: — Ешь вон — борщ стынет!..
— Хоть письмо прислала бы, а, ба?..
— И письмо, наверное, некогда, раз не пишет. — И руками всплескивает: — Совсем борщ остыл!.. Чего сидишь, на меня смотришь? Давно не видал, что ли?..
Ничего плохого о матери Колька от бабушки не слышал, только заметил однажды, что в толстом, с бархатной обложкой альбоме карточек ее совсем почти не осталось, а та, на которой мать с отцом были сняты вместе, разрезана пополам. Отец сидит в военной фуражке, хоть и без погон, на кителе у него ордена, он улыбается и смотрит вбок. Только сбоку теперь нет никого, остался лишь кусочек плеча в цветастом платье…
Ничего поэтому Кольке не понятно — и то, почему мать все не приезжает и не приезжает, а потом вдруг может приехать и забрать Кольку; и то, почему это бабушка — грешница: ведь таких бабушек, как Колькина, еще поискать надо!..
— Так чего она ходит в церковь, Коль? — спрашивает Писаренок. — Старая потому что?..
Как все, в самом деле, Писаренку расскажешь — сам Колька во всем разобраться не может. А Вовка — ведь он моложе, совсем пацан еще. Ему и своих бед хватает.
— Знаешь, Вовк, — говорит Колька негромко, — вот не думаешь ничего, не думаешь, и так все просто, да?.. А как подумаешь — ничего не понятно!..
И Писаренок как будто понимает это и тоже говорит почти шепотом:
— Ты подожди, Коль… Вот вырастем мы. Поскорей бы, да? Чтоб все стало ясно, а не как сейчас…
— Конечно, — говорит Колька. И сам уже Писаренка успокаивает: — Ты тоже, Вов, подожди… Все еще хорошо будет…
Успокаивает потому, что он, Колька, постарше, он свое как-нибудь перетерпит, а Вовка — тот помоложе, ему еще и помочь, может, надо. Колька ведь хорошо знает: жизнь у Писаренка тоже не всегда сладкая. Только у него — из-за отца, потому что Вовкин отец дядя Миша очень часто стал выпивать. Придет домой, расшумится. Бедному Писаренку из-за этого даже уроки выучить негде.
Ну ничего, может быть, и у Вовки дела поправятся.
Был же дядя Миша раньше трактористом — снова станет. Тогда о нем газета писала чуть не каждый день, у Селезневых вырезок было столько! Правда, водку он и тогда пил, и однажды, Вовка рассказывает, другие трактористы стали говорить отцу, чтобы он бросил. А Вовкин отец обиделся.
«Я, — сказал, — не маленький. Пил и пить буду!..»
Со всеми на работе переругался и ушел каменщиком работать.
А все газетные вырезки выбросил в мусорное ведро. Только ведь дядя Миша не знает, что Писаренок их подобрал, и они теперь хранятся у Кольки, в бабушкином сундуке…
И теперь Колька успокаивает Володьку и говорит ему:
— Ты тоже, Вов, подожди… Еще все хорошо будет.
Это они так поддерживают друг друга, потому что — друзья.
…На улице уже ночь.