— Может быть, я что-нибудь неправильно сказал? — снова спросил он Наташу.
— У нас в народе говорят: на безрыбье и рак рыба.
Адольф вынул блокнот.
— На бе-ез риба и рак ри-ба, — записал он. — Данке. Спа-си-бо.
Бруннер суетился, что-то спрашивал, записывал в блокнот, а Наташа отсутствующим взглядом смотрела на него и не могла дождаться, когда же наконец он уйдет.
Но Адольф вовсе и не собирался уходить. Вебер с генералом уехали принимать какую-то новую дивизию, а его оставили дома. Надо же ему как-то убить время.
Разговаривая с Наташей, Бруннер все время посматривал на книжный шкаф. Наконец он не выдержал и подошел к нему, раскрыл. Первое, что ему бросилось в глаза, — учебник немецкого языка.
— О-о-о, дойч! Гут, гут! Гёте? — Он обернулся к Наташе: — Вы читаете нашего Гёте?
— Ва-ше-го? Да вы, вы!.. — Наташа задохнулась от возмущения и, не помня себя, стала бросать в лицо Бруннеру гневные слова: — Вы способны только убивать, рушить, уничтожать все прекрасное. А Гёте воспевал это прекрасное. Нет, он не мог родиться в той Германии, в которой родились вы — фашисты.
Бруннер опешил. Он был поражен не тем, что эта русская девушка причисляла его самого к фашистам и ругала всех ему подобных, а тем, что она с такой решительностью защищала и отгораживала великого немецкого поэта от него, Адольфа Бруннера, чистокровного немца. Он внимательным, изучающим взглядом смотрел на нее и не знал, что же ей ответить. Наконец он сказал:
— Вы не правы, фройляйн. Не все же немцы такие, как капитан Шлейхер, которого вы видели утром.
Наташа ничего не ответила. Ей не хотелось продолжать бесполезный спор.
«Все они из одной стаи, — думала Наташа. — Если бы среди них было много настоящих, честных людей, они не делали бы того, что делают, — не застрелили бы в ту ночь секретаря райкома, не убили бы Ирину Михайловну и не оставили Олежку сиротой… Боже мой, неужели этот кошмар может длиться бесконечно?.. Да, может длиться долго, очень долго, если все будут отсиживаться в домах и только возмущаться, а не бороться».
Эти слова Наташа относила и к себе. Но она не знала, что надо делать, чтобы хоть как-то оправдаться перед своей совестью, перед Олегом и перед всеми теми, которые не лежат вот так, как она, а с оружием в руках воюют против гитлеровцев.
Наташе за эти военные месяцы не раз приходилось читать в газетах о героических действиях партизан и партизанок, сражавшихся в тылу врага. Она завидовала их смелости и находчивости. Примеряла свои силы — мысленно прикидывала, смогла ли бы она сделать то же, что делали ее сверстницы в Белоруссии и других оккупированных врагом местах? И это сравнение было не в ее пользу.
Оставшись одна, Наташа, обняв обеими руками колени, задумалась. Ее мучил вопрос: как жить дальше? Она понимала, что нельзя молодой, сильной девушке сидеть сложа руки и ничего не делать. Наташа была уверена, что в городе есть люди, которые готовятся к борьбе, а может, уже и борются, а она… Она не знала, к кому пойти, с кем посоветоваться.
В это время в комнату вошел Олег. Он был в расстегнутой куртке, в старой ушанке, одетой задом наперед, в грязных, изорванных штанах с отдутыми карманами.
Плотно притворив за собой дверь, он сразу же бросился к голландской печи, прижался к ней.
— У тебя фрицев нет? — подозрительно поглядывая в сторону спальни, спросил Олег.
— Нет, только там, в соседней квартире, — показала она на дверь.
— Хорошо. У-ух, холодина! — шлепая по теплым кафельным плиткам посиневшими пальцами, проговорил Олег.
— Ты где пропадал все эти дни? — спросила Наташа.
— Везде. Хотел переплыть к своим — не удалось. Вода как лед. Кругом фрицы. Так и шпарят из пулеметов, так и шпарят. Честное пионерское. Не веришь?
— Верю. Только тише говори. Услышать могут. Ну а потом?
— Потом махнул в лес. Хотел к партизанам добраться. Они у Горелого леса бьются с фашистами.
— А ты уверен, что там партизаны?
— Ну а кто же еще? Раз фашисты воюют с ними, значит…
— А может, это какая-нибудь наша воинская часть не успела отойти и теперь бьется одна…
— Может, и часть, — моргая от удивления глазами, сказал Олег. — Я и не подумал об этом. А что, если это дядя Саша со своим полком, а?
— Саша? — переспросила Наташа. Эта мысль не приходила ей в голову.