Хмелев медлил с ответом.
— Что же ты молчишь?
— Нет, их, по-моему, немцы не трогают, — наконец ответил Евгений.
Кожин заметил, что Евгений при ответе особое ударение сделал на слове «их».
— По тому, как ты это сказал, можно подумать, что для Ермаковых немцы делают какое-то исключение.
Евгений пожал плечами и усталым, безразличным голосом ответил:
— Не знаю… Все может быть.
— Ты что-то недоговариваешь, Женя. Говори все, раз начал!
— Ты меня лучше не спрашивай о ней, о ее делах. Не могу я спокойно говорить об этом.
У Кожина сжалось сердце. Он почувствовал недоброе. «Что же могло случиться с Надеждой Васильевной? Почему он так говорит о Наташе?»
— Не ходи вокруг да около, Женя. Говори все, что знаешь, — настаивал Кожин. — Говори, что с ними случилось?
— С Надеждой Васильевной — ничего…
— Ас Наташей?
— Наташа… — с трудом проговорил Хмелев, сделал паузу, перевел дыхание и закончил наконец свою мысль: — По-моему, с ней произошло то же, что происходит и с некоторыми другими женщинами…
— А что произошло с другими?
Хмелев с минуту молчал, видимо подыскивая подходящие слова.
— Женщина есть женщина… Я видел многих, которые без всякого стеснения, без всякого стыда разгуливали под руку с немецкими офицерами. Наверное, ходили и по ресторанам и спали с ними…
— Ты врешь! — оборвал его Кожин. — Когда же ты успел увидеть так много?
— Когда меня через улицу каждый день водили на допросы… Когда увозили за город на расстрел.
— Допустим, что какую-нибудь шлюху ты и видел с гитлеровцем, но почему ты говоришь: «многие», и какое отношение ко всему этому имеет Наташа? Разве ты и ее видел с немецкими офицерами?
— Нет, ее я не видел с офицерами.
— А зачем же ты наговариваешь, бросаешь тень на девушку?
И тут Хмелева взорвало. Глаза лихорадочно заблестели, голос задрожал, стал прерываться чуть не на каждом слове.
— Те-ень?! — крикнул он. — Какую тень?.. Какую тень, если у нее живут немецкие офицеры, если она присутствует на допросах в немецкой контрразведке!.. Если она для немцев концерты устраивает?!
Хмелев словно помешался. Глаза горели ненавистью, на лбу выступил пот, а руки дрожали.
— Эх, Женя, Женя… Я знаю, что ты много пережил, был на волоске от смерти. Но как ты можешь говорить о ней так?.. Как тебе не стыдно? Ведь и ты же любил ее.
— Ну, знаешь… Ты лучше не задевай эту тему. «Любил»… Я любил совсем другую девушку: честную и чистую, а не ту, которая забыла обо всем — о своей клятве, о чести и совести… Я любил не ту, которая с первого дня готова броситься на шею врагу!..
Кожин был потрясен. Ему не хотелось верить, что Наташа так изменилась, пошла на службу к фашистам, развлекает их своим пением и даже отвечает им взаимностью. И в то же время он не понимал, какой смысл Хмелеву наговаривать на Наташу. Фашисты могли принудить ее пойти к ним на работу, быть переводчицей или исполнять еще какие-нибудь обязанности… И в квартиру могли вселиться без ее разрешения. Так в чем же тут ее вина? Почему он так озлоблен против нее?..
14
Олег лежал в чистой, теплой постели и смотрел в брезентовую стену санитарной палатки. Теперь ему было хорошо.