— Я Олег. Я барак с ихними солдатами сжег.
— Какой Олег?..
Раздалась команда. Против них выстроились автоматчики в касках. Олег инстинктивно прижался к красноармейцу, назвавшему себя Евгением.
— Дядя, неужели правда нас убьют? Может, они только пугают, а?
— Нет, милый. Они не пугают… Ты не жди выстрела, слышишь? Как они поднимут автоматы и офицер махнет рукой, ты прыгай в овраг, скатывайся вниз. Понял?
— Понял… А если он не махнет. Если они сразу?
— Держи мою руку… Готовься…
Вот офицер гортанным голосом подал команду. Солдаты вскинули автоматы. Шлейхер поднял руку.
— Прощайте, товарищи!.. — взволнованным, прерывающимся голосом крикнул кто-то. — Прощ…
И тут Олега сильно дернули за руку, и он прямо навзничь упал на склон оврага, покатился вниз и вскоре уже оказался на самом дне карьера. А наверху все еще стреляли.
— Мальчик, мальчик! Где ты? — услышал Олег чей-то голос.
— Здесь я…
Его схватил кто-то за руку и потащил за собой по дну оврага.
— Скорей, скорей… — задыхаясь, шептал пленный красноармеец.
— Дядя, тише. У меня нога… — просил Олег, но все же бежал что было силы.
В ту ночь Ермаковы ни на минуту не сомкнули глаз. Они все так же сидели на диване или ходили по комнате, а то прислушивались к ночным шорохам и думали, думали. Особенно тревожилась Наташа. Она подозревала, что Берендту все-таки удалось добиться от мальчика всей правды, узнать, что она тоже знала об этих гранатах, которые он швырнул в дверь казармы. Вообще ей казалось, что полковник Берендт и этот Шлейхер в последнее время, особенно после случая с поджогом, внимательнее стали присматриваться к ней. «Но почему же они тогда меня не арестовывают?..»
Как только Берендт узнал, что Наташа хорошо говорит по-немецки, он предложил ей работать переводчицей. Девушка сказала, что подумает, что пока еще не совсем здорова…
В коридорчике скрипнула дверь. Кто-то вошел. Наташе показалось, что вот сейчас откроется дверь и в комнату войдет этот человек с огромной челюстью. Шлейхер… О его жестокости она наслышалась немало. Да и самой недавно пришлось присутствовать на допросе, который он вел. Наташа так и не узнала, зачем он пригласил ее в качестве переводчицы. Может быть, не хотел, чтобы те пленные знали, что он понимает по-русски, а может, для того, чтобы проверить, насколько точно она переводит с русского на немецкий?
— Успокойся… Это, наверное, Бруннер.
Да, это был Адольф. Слышно было, как он зашел в свою комнату, а потом, выйдя оттуда в коридорчик, постучал в их дверь. Мать и дочь не знали, откликнуться ему или притвориться спящими.
— Войдите, — нерешительно сказала Наташа.
— Прошу простить меня, но я слышал ваши голоса. Конечно, ночь. Но я знал, что вы не спите.
Он по-хозяйски прошел к столу, положил что-то на него и, чиркнув спичкой, зажег лампу. Наташа увидела на столе кирпичик хлеба и банку рыбных консервов.
— Вы опять принесли хлеб, господин Бруннер… Я же просила вас не делать этого, — с недовольством сказала Наташа. — Заберите обратно свой хлеб и консервы. Я не возьму от вас ничего. Вы спорили со мной, говорили, что не все немцы такие, как Шлейхер. Но я теперь знаю: все вы одинаковые. Для вас нет ничего святого. Вам никого и ничего не жалко!
Бруннер молча смотрел на Наташу.
— Нет, фройляйн, не все такие, как Шлейхер… Вам в это трудно поверить сейчас.
— И сейчас, и никогда не поверю…
— Не надо ссориться со мной напоследок, фройляйн.
— Почему напоследок?
— Меня переводят в часть.