— Здорово же тебя разыграли!
— Разыграли?
— Конечно. Зачем к пограничникам бегал?
— Так детей…
Тут я все понял. Вот вам и «педагогика». А я сразу поверил.
Вокруг смеялись. Я тоже засмеялся. Это самый верный способ, когда попадаешь в неприятное положение. Только не обижаться! А то засмеют вконец. Все смеются — и ты смейся. Даже если плакать хочется от злости. Но, честно говоря, злился я не особенно. Конечно, разыграли здорово. Зато теперь у меня и среди пограничников имеются приятели. Это что-нибудь да значит! Ни у кого в классе нет, а у меня — пожалуйста!
За окнами простучал колесами поезд. Наш! «Чоп — Будапешт». Захватив чемоданы, мы направились в таможенный зал. Во всю его длину стояли в ряд столы. За столами — люди в форме. Проверка вещей. Положив чемодан на стол, я думал, что человек в форме основательно перетрясет его. Иначе нельзя. Будь я на его месте, проверил бы каждую вещь. Шутка ли — за границу еду! Вместо этого человек в форме, едва взглянув на меня и чемодан, равнодушно сказал:
— Проходите.
— Так вы… так я…
— Проходи, мальчик, проходи.
«Наверное, пограничный начальник сказал ему, что мне можно доверять полностью», — сообразил я. Но тут же увидел, что вещам остальных наших туристов таможенник уделяет не больше внимания, чем моим. Значит, пограничный начальник совсем ни при чем.
— Папа, почему так?
— Что так?
— Ничего не проверяют.
— Не понимаешь?
— Нет.
— Ведь мы не какие-нибудь туристы, а советские. Понял?
Ну, конечно же! Советские! И проверять наши вещи совсем не нужно. Ведь мы — советские! И так мне стало хорошо, что я вдруг запел «Широка страна моя родная». Конечно, тихонечко. Но папа услышал. Почему-то потрепал меня по голове. Лицо у него довольное, словно я по алгебре пятерку получил.
Когда мы вышли на перрон, солнце уже жарило вовсю. Поезд на Будапешт стоял на том же самом пути, на который мы приехали утром. Только на внутренних рельсах, а не на внешних. Так вот для чего здесь четыре рельса! Расстояние между колесами у наших поездов больше, чем у заграничных. Колея шире. Это мне папа объяснил.
Вагоны тоже здорово отличались от наших. Темно-серые, высоко приподнятые над рельсами, крыши со всякими загогулинами. На стенах намалеваны огромные цифры. Где двойка, где единица. Во всю длину вагона узкий коридор, купе для сидения, каждое на восемь человек. Очень похоже на дизель-поезд, что ходит из нашего города в Ригу.
Я устроился у окна, чтоб не пропустить момента, когда мы переедем через границу. Ведь я еще никогда не переезжал через границы. Настроение какое-то особенное. Словно вот-вот случится необыкновенное. Ну, скорее, скорее же! Случись!
Наконец поезд тронулся. Я прилип к окну, за которым бесконечными цепочками пробегали товарные вагоны, расходились и снова сходились ниточки рельсов, по-журавлиному тянули вверх головы семафоры. Но вот впереди показалась арка. Поезд замедлил ход и остановился. Здесь с нами распрощались пограничники.
Они сошли на землю, а мы махали им руками из вагонов. Не знаю, как другим, а мне стало очень не по себе. Грустно-прегрустно. Вот они остаются, а мы уезжаем. Знаю, что всего на три недели, и все равно грустно. Захотелось даже крикнуть пограничникам, что я постараюсь вернуться поскорее…
Гудок. Поезд прошел под аркой, застучал колесами по мосту над Тисой и помчался по венгерской земле.
«Здравствуй» и «прощай», Будапешт. «Амур» на Дунае. Я недоволен
Мне почему-то казалось, что стоит переехать границу, и все сразу переменится. И люди, и природа, и дома, и даже солнце засветит по-иному. Но ничего такого не случилось. Я даже сперва подумал, что мы еще не пересекли границу. Все точь-в-точь как у нас. Обидно стало. Зачем тогда границы? Кто их придумал? Едем по Венгрии, а разницы с Украиной никакой. Неинтересно. Совсем неинтересно.
А тут еще папа сказал, что поездка в Румынию и Болгарию отменяется. Вот тебе и раз! Ведь я на них целых две недели убил, планы Софии и Бухареста так зазубрил, что никакого провожатого не надо.
— Я даже рад этому, — сказал папа.