Горик тоже на первых порах все пытался поделиться со мной своей радостью.
Не дождавшись ответа, Виталик вздохнул, вынул устройство, тюкнул им по сгибу руки и откинулся на подголовник. Наблюдая за ним, я усмехнулась: скорее всего, он импотент. Может, только мое тепло — еле уловимое, но настоящее, живое — и нужно ему в этот день. В уголках его рта выступило немного пены, глаза разъехались в разные стороны — вторая доза подействовала сильнее. Я отвернулась, посмотрела в окно...
Оказывается, на пустыре мы были не одни. Из-за бетонной стены, стоящей над небрежно накиданным гравием, отъехала машина. Она ехала прямо по пластиковым холмикам — этим использованным космолетам — они, наверное, лопались под ее колесами.
Виталик захрипел и смолк.
Еще одна машина, судя по тени на разрушенной плите, стояла за ржавой электростанцией. Далеко-далеко, почти на самом краю пустыря лежал человек, причем лежал в бетонном цилиндре. Видимо, еще днем, когда было жарко, он укрылся там от солнца, да так и остался. Может, помер?
«Что они видят вместо этого пустыря? — подумала я. — Елисейские Поля? Может, этот парень в трубе видит себя в космическом корабле, летящем к планете Альтаир. Там золотые реки и бирюзовые леса... Надеюсь, Виталик сегодня увидит жену? Да только врет он все. Жена у него была, но давным-давно ушла к другому».
За кустами блеснул электрический свет. Сюда ехала машина. Почти равнодушно я представила, что будет, если это какая-то облава. Решат, что я проститутка, уклоняющаяся от налогов, сообщат на работу — мне откупиться нечем. Хватит ли силы у той индульгенции, что выдал мне Гергиев два дня назад? Ба, да это он и есть. Собственной персоной.
Только когда машина миновала кусты и приблизилась, я увидела, что Гергиев в ней не один. В кресле пассажира сидел Корда и показывал рукой в нашу сторону. Они поравнялись со мной, остановились. Гергиев некоторое время сидел и смотрел на меня сквозь два стекла. Он не двигался, не гримасничал, не пытался что-то сказать — просто сидел и смотрел. Корда даже заволновался, завозился на своем сиденье, вытягивая шею, пытаясь разглядеть, что там в нашем «Волке» происходит. Есть, скажем, кровь или нет.
Я виновато развела руками. Гергиев тяжело вздохнул и покачал головой.
— Виталик, вставай, приехали.
Я пихнула его в бок. Он завалился на меня. От него исходил затхлый запах, похожий на запах сухой плесени, какая покрывает хлеб, если о нем забыли месяца на два.
— Давай! — рассердилась я и теперь уже стала трясти изо всей силы.
Он не реагировал. Я растерянно обернулась к окну. Гергиев молча и без эмоций смотрел на нашу возню, за его спиной ухмылялся Корда.
В «Волке» была идеальная изоляция. Ни одного звука не проникало снаружи. Вдруг в моем кармане зазвонил телефон.
— Але! — сказала я, глядя на Гергиева, тоже державшего трубку.
— Вы вообще нормальная? — спросил его голос, а сам он, в окне, пошевелил губами.
— Как вы меня нашли?
— Я ехал из «Джагана» и размышлял, какой будет ваша следующая остановка. «Что бы сделал я, если бы был припадочным? — так я подумал и сам себе ответил: пошел бы задавать вопросы наркоманам». Ведь, если бы я был припадочным, я был бы уверен, что полиция плохо искала и плохо допрашивала.
— Она как раз плохо искала и плохо допрашивала. В трубке раздалось какое-то хрумканье.
— Вы едите сухари? — спросила я.
— Я кашляю.
— Вам надо бросать курить... Вот почему, например, не попытались обыскать пустырь?
— Пустырь?! Зачем? Он ведь здесь не был. Он посадил свою мать на пятачке...
— Как она там оказалась?
— Там конечная остановка их автобуса, между прочим. Они там живут! Поэтому он пользовался именно этим рынком, а не другими. Такая простая мысль не приходила вам в голову? Он подобрал мать, и они отправились домой к Татарским.
— Милый мальчик, послушный сын, он помогал матери доставлять продукты на дом?
— Ассирийцы — заботливые дети.
— Елена не пользовалась услугами поварихи-любительницы. Это немного не из той оперы. У ваших друзей исключительно тупая версия!
— Елена ее не опровергла. И муж не опроверг.
— Как это удобно! Почему не обыскали пустырь?! Почему не опросили тех, кто мог его видеть?