Алчность: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но теперь снова быстро к противнику, к противоположной партии, которая хочет быть любимой ради самой себя. Это её хобби. Что она скажет нам, дама, которая умеет играть на пианино, да ещё и относится к своей игре всерьёз? Она скажет вот что: любимый, не мог бы ты прибить зеркало вон там, на стене, — если хочешь, среди мебели, которую ты себе ещё ненароком подыщешь. Только, пожалуйста, не уходи! Иначе мне придётся готовиться к одиночеству. Моей симпатии пришлось бы превратиться в неприязнь, а этого бы не хотелось. В этот дом вложены сбережения всей моей жизни, я сберегала их для того, чтобы когда-нибудь устроиться по-человечески, когда буду уже не так молода. И вот это сбылось. Я выпестовала дом лично, надрывая силы, в дрессировке поведения, потом в празднике подведения под крышу, и разве он не хорош? О чём я тебя прошу? Я прошу тебя: не уходи! Возьми дом, но сам — останься! Дай мне хотя бы адрес, куда этот дом доставить, если ты его возьмёшь! Ибо я пережила одни или несколько катастрофических отношений с одним или несколькими ужасными мужчинами, и теперь я хочу в последний раз побезумствовать, спасибо, и попросить тебя: не уходи! У меня больше ничего не осталось. Ты можешь взять и моих фарфоровых кукол, которых я годами любовно собирала, некоторые из них мне подарила моя старая преподавательница игры на пианино, мне надо ей как-нибудь позвонить, но неохота, у меня охота только на тебя, — значит, ты можешь продать эту коллекцию, поскольку она, как ты уже давно твердишь, только место занимает, которое ты мне потом отработаешь собой. Если только ты останешься здесь, со мной, — ты же не будешь тем мужчиной, который боится отношений? Нет, ты им не будешь, поскольку в журнале напечатано, что это выражается совсем по-другому, а ты ведь вообще не выражаешься никогда. Ты же не будешь тем мужчиной, который признаёт, что сделал ошибку, говоря о совместном будущем, когда его нет? Нет, ты не такой. Ты любую стену лбом прошибёшь, даже вот эту, несущую, она, кажется, только того и хочет, чтобы ты её снёс, чтобы пасть перед тобой, как и я, и если я это вынесу, я хотела бы выйти за тебя замуж, и тогда я буду так счастлива, что, опять же, могла бы умереть. Мы, одинокие, забиваемся в убежища, но потом так рады, когда нас оттуда, как беженцев, выпускают, пусть и в тюрьму. Тебе никогда не понять меня, но забыть ты меня тоже не сможешь, зато ты можешь делать что хочешь — хоть со мной, хоть со стеной, хоть сейчас, даже не спрашивая меня. Я буду сидеть, убитая воздействием на мою бедную стену, но не долго. Скоро я захочу уйти, как дитя к Отцу нашему небесному, куда детям можно без очереди, чтобы Он мог подарить им Своё Царствие Неб. А ты можешь пристроить из термостекла по фронту сада крытый зимний сад, из-за чего, правда, нельзя будет попасть в подвал, потому что для этого придётся замуровать вход на лестницу. Об этом тебе придётся подумать и ещё раз посмотреть на план, но зато ты можешь прорубить дверь сзади, через которую можно будет попасть прямо в дом. Но из подвала ты уже всё равно не попадёшь на первый этаж, поскольку ты уже заделал соответствующую дверь. Да где же этот план строения, я могу тебе наглядно доказать, что я права, только плана не нахожу, — кому он помешал, кому он мог понадобиться? — для чего нам в подвал и зачем нам планы, ведь мы их выполнили ещё до того, как они возникли. В конце концов, мы нашли друг друга и без плана. Просто на перекрёстке, естественно. Просто и естественно.

Прошу тебя, не уходи! Не уходи! Примерно так я думала уже тогда, когда ты ещё и не приходил. Если ты уйдёшь, я останусь с позором брошенной. И хоть бы кто-нибудь сказал мне почему. Скажи мне — почему? Я рассказываю моим немногим оставшимся подругам, меня несёт, а потом, после долгого потока — ой, немного капнуло на этот лист, это не с дерева упало, это скорее часть того, что было когда-то незыблемо, как дерево, — я затыкаюсь. Зато я раскрываюсь сама, чтобы нечто пережить, и потом снова замыкаюсь. Это всё — беспредельный край, но не моя страна, а царство грохота и грома, ревущей пены и пенного рёва и накрывающего тебя, словно атомный гриб, «нет»: восходящие тучи, под которыми замаскирован любящий, он может выступить против своего противника (тоже любящего, как и он!) и не уступить, посланный партнёру самим небом, — правда, с неполным адресом, да и партнёр не вполне тот. Адрес, правда, дополнен почтой Христа-младенца, но почему же тогда не доходит то, что я делаю и говорю? Короче, этот огромный край — это царство перестроенных одно- или многосемейных домов. Чтобы люди наконец стали счастливыми, им надо всем разом сняться со своих мест и поискать свой собственный путь, но потом они всё равно идут только домой, где они спокойно могут заняться любовью друг с другом или с другими, либо ждать, что позвонит тот, кому захочется делать это с ними. Неважно. Для этого им всегда нужен дом, дом не теряет своей ценности. Тело приходит в негодность. Многих раздражает, что они ещё не обрели того или иного собственного дома. Любовь и страсть перенесут всё, но они не переносят друг друга.

Область истока источников охватывает шестьсот квадратных километров, по мне так это уже беспредельно. Любящий, каковым этот не является, и любящая, как эта, должны понять, и лучше не откладывая, что, если хочешь быть счастливым, всегда есть пределы, даже если сейчас они кажутся далёкими, и что их нельзя переступать, если ты не сама вода. Иначе рано или поздно угодишь в болото, которое, правда, тоже создала вода, когда ей нечего было делать. Теперь там, на этих бездревесных пространствах, живут такие шустрые, приятные животные; приятно, что они такие маленькие и их по большей части не надо видеть, а только растения, пресноводные травы, камыш, зегген (а это что такое? Пожалуйста, напишите мне незамедлительно, если знаете!), ситник и рогоз для обгладывания, говорю же вам: это просто рай! Все эти растения коренятся в насыщенной влагой или хотя бы временами затопленной почве. Не слишком ли много я вам пообещала, когда гарантировала, что здесь что-то случится? Осмотритесь здесь не торопясь. Слезами вы на этом мокром месте всё равно не изойдёте, хотя я понимаю, что вам этого хочется. Но зато вы можете перед тем обратиться в прах, это пожалуйста, если угодно. Не нужно меня благодарить, я лишь избавила вас от промежуточных стадий, валяйте. Можно, если не страшно, раствориться в другом человеке. Что, и это вам нипочём? Растаять во рту, как пластинки плавленого сыра в удобной для надрыва упаковке? Если вам после этого удастся раскатиться как сыр в масле, многие из этих животных слетелись бы к вам, как мухи на мёд, стали бы резвиться вокруг да около вас, и тогда бы вы их наконец увидели, когда бы стали местом для зимовки! Что вы скажете насчёт голубых гусей (как, и гуси!..) и других водоплавающих перелётных птиц? Или вам больше хочется стать местом высиживания яиц? Цапли, погоныши, бакланы? Вам бы уже никогда не пришлось быть одним, это я могу шепнуть вам на ушко, но вы не услышите меня. Эти птицы так крикливы. Это была бы как репетиция, для разнообразия — быть очаровательной, как эта Клавдия Шифер (вы, кто впредь сюда войдёт, много-то вас не будет, но я всё равно должна вам сказать, что она единственная в мире женщина, которая в этот жаркий сезон не сгорает от ненависти к себе), всеми любимой, если бы я знала, как этого добиться. Но ещё больше я хотела бы знать, как добиться того, чтобы так выглядеть. Взгляните на снег, когда солнце его лобзает, — он хоть и исчезает, но тает от удовольствия! Я вам скажу так: он чувствует себя упоительно! Точно так же должны поступить и вы. Забудьте себя! Ещё недавно вам казалось, что вы довольны собой, а не какой-нибудь картинкой, которую должны являть люди после того, как спорт с ними покончил? Вы сидели, ездили на велосипеде, прыгали в мешке, сбегали, как новенькие, с ленты конвейера, и катапультировались из гребной машины, и при этом вы разогревались, уставали, расслаблялись, ага, вы забыли в сауне уменьшить жар и сцепить руки в замок. Вы замкнули другое. Что, в вашей фитнес-студии у стойки бара стоит этот тип и машет вам оттуда? Невероятно. Снаружи уже ждёт его «БМВ»? Непостижимо. Тогда вам, должно быть, меньше двадцати пяти, либо вы живёте на краю города, чтобы ему, если он из загорода, ближе было ехать к вам. И именно там, в этом фитнес-зале, который, собственно, не что иное, как выставочный зал людей, и появляется вдруг этот волнующий вас мужчина: длинные волосы, голый торс, спортивные трусы, изометрический напиток болтается на поясе или торчит в заднем кармане, — и вот вы нашли мужчину, которому вы будете внимать, ослепительный облик, и при этом по большому счёту невинный в своём обличии! А вот этого я не понимаю! Верится с трудом. Итак, я не знаю вес, который он берёт. Тот, к кому вы прислушиваетесь волей-неволей, хоть он и неразговорчив с вами. Его глаза в это время беспокойно обшаривают зал, ища чего получше. Он слушает рассеянно. Какая жалость! Ведь высокое понимание между двумя людьми, хорошая квота попаданий, ну просто всё в яблочко. Но потом: он соблазнил меня тем, что у меня совершенно извращённый образ мыслей, говорит мне теперь одна женщина. Но я её тоже не слушаю. О чём я говорила? Я говорю вам, всякий раз приходится заново разогревать себя для жизни, хотя от многих разогреваний, к сожалению, гибнут все витамины. Вот мы сидим, погрязши во всех наших причинах и следствиях, отчаянно обняв другого, как будто тот тоже лишь чуть тёпленький по отношению к нам; мне очень жаль, но вода и её жилища меня сейчас интересуют куда живее, чем ваше чувство, о котором вы вчера мне написали и которое, как я с прискорбием вижу, меньше, чем вы уверяли, поскольку вы всё ещё живы; во всяком случае, это чувство куда меньше, чем ваше жилище. Как же тогда, при всей осмотрительности, жить около вас? Ведь вы этого хотите. Чтоб за вами смотрели. По крайности. На меньшее вы не согласны. Что этот мужчина, вообще, себе позволяет со мной, спрашивает себя эта женщина и та тоже. Она боится остаться совсем одинокой, потому что все от неё отвернулись, да и вообще, ей страшно потерять с этим мужчиной страшно много сил, пока его заполучит. Курт Яниш. Будь он человеком, ему было бы жалко, что женщина с места в карьер отдаёт ради него годы своей жизни, потому что ей кажется: с его приходом небо растворится: вход есть, выхода нет. Но он хочет только её дом, но ведь это же пустяк по сравнению с её чувствами! Но он пока не знает этого. А когда узнает, будет поздно. До чего же хрупок человек, он велик только как среднестатистический житель, который получается, если пересчитать по норме выброса ежедневных промышленных стоков, к которым он в большинстве случаев не имеет никакого касательства, и по домашним стокам (посуда, ванна и т. д.), которые его очень даже касаются. Может, лучше заснуть и видеть сны? Я не знаю, но большое спасибо за то, что вы мне показали эту возможность. Чем я хуже других, что меня можно использовать только для писания? Но я всё же ловко выкрутилась, по сравнению с вами. Поскольку такое обилие чувств вообще не опишешь. Никто не бросит камень в мой огород, если и я этого не смогу. Нужно было обойтись одной водой, как делают некоторые другие коллеги, например господин Родник, если хочешь всё точно рассчитать. Огонь тоже годится, но он слишком прожорлив, слишком скор. Он не оставляет ничего. Вода оставляет больше, да ещё много приносит с собой, главным образом деревья, камни, грязь и т. д. Любовь, пожалуйста, возьмите на себя! Иначе и это придётся делать мне. Ну хорошо, я, значит, ступаю прямо туда, поскольку я и так никогда не вижу, куда ступаю, я, сладострастная владычица, языка по крайней мере, хоть он меня любит, куда ж мне теперь от него? Я и его-то не могу удержать при себе. То недержание, то рвота, то блевота. Здесь несколько имён, которые мне тоже хотелось бы изблевать из себя. Имена вы можете додумать сами, а может и ваше оказаться среди них.

И всё бы хорошо, но… Итак, безо всяких насосов вода в свободном падении добралась по бетонным каналам и штольням до города, где ей надо попасть в бункер, то бишь в накопитель. Мы это обещали, но сдерживать придётся ему, накопителю. Что нам сказать о том, кто убивает из любви — самого себя, или других, или вообще никого — или по другой причине, за которой я, раз уж должна говорить, бросаюсь, как рыбак с сачком, когда добыча срывается с крючка и ускользает. Не дайте увлечь себя счастью, пусть лучше вас уносит самолёт или хоть наша любимая вода, пожалуйста, вот и она, исполнив свой долг и справив свою естественную потребность, которую она сама и представляет собой. Вода, про которую я непрестанно твержу и которую я воспеваю, — этот клокочущий клёкот, который уже через несколько строчек дойдёт нам до сердца, а кому и до горла, — вода и тверда, как все наши чувства. Чувства твердят: если ты меня любишь, то сделаешь то-то и то-то. И никаких возражений.

Без особого сердцебиения и одышки хорошо тренированный жандарм — в настоящий момент не при исполнении, иначе он был бы не здесь — выбрасывает вперёд свои жилистые ноги, по очереди: сперва одну, потом другую, и нахальное тело всё время продвигается всё дальше и выше, но не ногами вперёд. Ноги хоть и спешат, но тело не отстаёт, потому что у него есть чувство такта. Каждый человек должен следовать за своим телом, которое есть его путеводная звезда во тьме. Он выступает на собственной сцене, жандарм, но он так быстр, что, едва выступив, уж снова исчезает и появляется где-то в другом месте, на шестьдесят, на семьдесят сантиметров дальше, не так уж и далеко, торопясь, почти непроизвольно, как будто его несёт на своих плечах эта подземная вода. Мы знаем, что она это может, да, именно эта вода здесь, в этой пересыльной тюрьме, которая подспудно грохочет, а раньше надземно шипела и заливалась ядом, если кто-то в неё бросал то, что не положено. И неутомимая природа тут же выносила этот сор из избы и возвращалась прибытием вне расписания, и, когда мы её видели, нам казалось, что она никуда и не уходила. Ведь мы видим её всегда лишь урывками. Сейчас воду видно только в домике, построенном между скал, где она, к сожалению, подневольно, но знергетично, ярится и хочет вырваться — нет, не наружу, а, как всегда, под горку, иначе бы нам потребовался насос. И это свойство падающей воды мы, люди, использовали, как мы используем всех и всё, что попадает нам под руку. Сейчас она, вода, поглощена исполнением долга, а скоро мы полюбуемся по телевизору тарелками и чашками, промытыми ею и особым средством, да святится имя его. Пока что ей, да, всё ещё воде, внушают её полезность, и она в неё даже поверила и отказывается, ради карьеры, от громкого бурления, клокотания и рёва. Эти три слова хороши, я думаю, мы попользуемся ими сколько сможем, и потом восстановим рециклингом, если удастся. Повторять их можно не слишком часто, а то нас обвинят в злоупотреблении. А когда мы объясняем, что заливаем горе и всё то тяжёлое, что нам пришлось пережить и от чего голова тоже становится такой тяжёлой, что приходится выливать на неё ведро воды или направлять в лицо садовый шланг, открыв вентиль на всю катушку, то нам никто не верит.

Курт Яниш для своего возраста — а он не так уж и стар, он в расцвете лет — очень хорошо сохранился. Для того он и тренируется, разминку он сегодня уже сделал, разминается он чаще всего дома, перед зеркалом в супружеской спальне, может, для того, чтобы контролировать, есть ли оно ещё — супружество, а не зеркало, которое прочно вделано в дверцу шкафа, оставшегося ещё от родителей. В каждом доме должно быть зеркало, и, если оно маловато для нашей фигуры, надо завести большее. Странно, такой видный мужчина, женат, не курит, а вот разминаться на людях не любит, хотя на него было бы приятно посмотреть, — нет, ни у кого против него нет предубеждения. А дома он смотрит на себя с удовольствием, иной раз насмотреться не может; откуда же эта робость перед незнакомыми, а ещё больше перед знакомыми? Бегает он всегда по безлюдным местам, которые знает как свои пять пальцев, ведь он здесь вырос. На него оборачиваются — невольно — и мужчины, и женщины, под ёлками, пихтами и лиственницами; часто это взгляды приезжих, которые проводят здесь отпуск и у которых всегда в моде недовольство погодой и людьми, с которыми и поговорить-то не о чем, но которые в лучшей форме, чем ты сам, поскольку у тебя всего лишь три недели времени в году, чтобы как следует побегать. Но за столом с хорошим куском мяса, двойным вином и несколькими рюмками рябиновки все эти рассуждения быстро испаряются и сменяются безрассудством. Пьянствовать можно и дома, подальше от посторонних глаз, особенно если ты противник алкоголя, а жандарм, как уже было сказано, плохо переносит чужие взгляды, которые он легко принимает за пренебрежительные. Они для него как оплеухи, которые, собственно, он сам должен раздавать, эти взгляды, которые заставляют его тело стыдливо есть себя поедом, да, я и сама замечала: стыд глаза ест, глотает запоем. Правду сказал поэт: стыд тебя переживёт — неважно, есть тебе до него дело или нет, я хочу сказать, есть ли тебе дело до того, что от тебя вообще что-то останется. Этот человек всегда хочет уйти, убраться восвояси, но он делает всё для того, чтобы быть тут как тут. Человек, который расставляет на местности знаки своих домов, как тотемные столбы. Они должны стоять вместо него и говорить, поскольку сам он говорить не любит, хотя женщины постоянно требуют от него, чтоб говорил, что любит. Они хотят через разговоры заинтересовать его своей интересной личностью, которая люрексом проходит через всю их жизнь. Вот что-то блеснуло — что это? Ах, вон что! Это пуловер, а не золотая пломба. Они хотят быть в каждой бочке затычкой, женщины, хотят весёлых словесных битв, а потом хотят, чтобы их заставили замолчать, если кто-то, например, возьмёт в рот их срамные губы, помусолит их, а потом ещё и прикусит, чего совсем не обязательно было делать, но им понравилось. Да, пожалуйста, ещё раз, пожалуйста, и на следующей неделе тоже, и через неделю, до тех пор, пока от нас больше ничего не останется, это и есть самое лучшее. Это любовь. А жандарм себе подыскивает крышу, под которой ему хотелось бы подниматься и снова спускаться, по лестнице. И машину, которая стоит на специальной площадке перед домом или в гараже. Большую часть сада жандарм забетонировал под свою машину, хотя жена и там бы развела цветы. Для таких излишеств теперь есть место только на крохотных кусочках. Остальное замощено навеки, хотя материковая земля внизу уже снова задышала, ожила. Под цветы жене жандарма остались только узкие полоски, но ого! — там распустились в тесноте такие растения, в люксовом исполнении, этого она добилась своим упорством, ведь садик — это её любимое дело. Растения, взращённые ею в питомнике, в три раза толще, чем их производит природа, только в садовом каталоге иногда выпадают такие, словно волосы их создательницы, явно крашеные; я бы никогда не подумала, что и гражданский человек, не будучи Господом Богом, может вывести такие растения, но я вижу — выводит, и природа это покорно сносит. Да, такие растения и я могла бы любить, но они встречаются только дважды: один раз в каталоге и ещё раз на этом участке садика перед домом, чтобы люди могли их видеть, да, но как? ах да! — через щели в заборе или через забор. Женщина — дело другое. А другая женщина — вдвойне. Эта женщина хочет, чтобы её произведением любовались, она не такая скрытная, как её муж, даже наоборот. Она рада, что может так ухаживать за садиком, что подруги удивляются, которых, правда, ей не разрешается иметь, у неё есть только соседки. Муж неодобрительно смотрит, когда она судачит с ними, он ни на что не смотрит одобрительно, что видят или имеют другие, потому что у них это есть, а у него нет. Он лучше сам посмотрит, правда ли, что эта женщина так держится за свои средства к существованию, или она при случае может их отпустить, если её уговорить. На бобах остаться он не хочет; он настолько подозрителен, что солнечным лучам не доверяет, которые нападают на сад его жены, как войско, разве что ничего не разрушают, а только приносят плодородие. Да, там оно всходит, солнышко, вон там, можете смотреть сколько угодно, это даром, только сперва наденьте тёмные очки. Ни одной соринки сорняков среди шпорника и водосбора — правда, оба растения не похожи на свои названия. Они похожи скорее на редкие орхидеи. И как она это делает, женщина? Она могла бы брать призы, но ей нельзя, разве что они расплатятся наличными. Этот садик — как чудесный шёлковый платок, искусно вытканный, яркой расцветки. Перед садом — массивные ворота, перед которыми замираешь, как баран. Многие хотели бы стать невидимками, чтобы сигануть через забор и спокойно почитать таблички, воткнутые в землю у каждого растения, — и где только госпожа Яниш их купила, в натуре. С натурой мужчины бы этот фокус не прошёл. Хотя он не робкого десятка. Как будто его тело и есть язык, который даётся ему с трудом, тогда как другие им владеют. Некоторые сами с собой иногда говорят на чужом языке и поэтому больше не понимают себя. Но им это не мешает, потому что они охотно узнают о себе что-то новое и сожалеют, что об этом никогда не напечатают в газетах. Они говорят себе: и как я только мог жениться на этой или на той женщине? Они очнулись между ног кого-то, с кем только что познакомились, эти бесстрашные люди. Они сегодня сила. Так точно, эти сметливые, приличные и прилежные стали сегодня силой, которой я не встала бы поперёк дороги, если бы я была вами (себе-то я доверяю больше!), даже если бы вы сидели в роскошном «ягуаре», о каком мечтает новый господин министр юстиции и от какого бы и я не отказалась, — проезжайте, проезжайте! Министра уже как ветром сдуло, и другой встал на его место. Страна называется Австрия. Познакомьтесь с ней как следует или канайте отсель! Жандарм, во всяком случае, всегда знает, где он, но не знает, кто он. Зато женщины хотят с ним познакомиться всё ближе и ближе. Для него это не имеет значения, с него хватило бы плана их строения — всё-таки рифма, хоть и никудышная. Тогда бы не осталось никакого отчуждения. Все были бы свои, и можно было бы всех обижать, не наживая себе при этом врагов. Жандарм думает мало или много, смотря по тому, как надо. Он говорит тоже мало, и если говорит, то рот у него словно стальными скобами зажат, так он держит его в узде. Он еле разжимает зубы, а если здоровается, то через губу. И как это могло до такой степени заинтересовать женщин? Они нечётко слышат, что он говорит, поэтому он мигом попадает у них в герои, поскольку герою никогда не нужно говорить — он сразу может бить? Может быть. Да они сами говорят за двоих, женщины, это они умеют, им и учиться не надо. Они это умеют, даже если никогда не поступали в высшую школу жизни, они не могли себе это позволить, потому что у них был один или несколько братьев, которые, опять же, сгорели бы в аду недовольства, если бы им тогда не дали возможности учиться. С этим они так и не покончили. С учёбой. Итак, пожалуйста, эта женщина справилась с этим своими силами. Как же мирно она десятилетиями управлялась со своими скромными делами! Играла на пианино, насколько я знаю. Она уже все вершины покорила, перед тем как приплясать сюда, специально прихватив с собой одну, чтобы вставить её в горную картинку-паззл, в точности на нужное место, ну да, тут у неё будет свежий воздух вдобавок к разбившимся у подножия гор альпинистам, которые все носили прочные гойзерны, которые, как говорит само их название, происходят из Бад-Гойзерна, как немногие избранные на этом свете. Это маленькое местечко, все мы не можем произойти оттуда. Это может только Йоргл X. Назад, к вершине. Поначалу эта женщина долго искала вершину — наверное, чем-то заложила, но вот и она: это вам не иголка в стоге сена. И теперь она её, едва найдя, сейчас же инвестирует в некоего человека. К сожалению, он тоже куда-то завалился, женщина и заметить не успела. Этот мужчина, да в известном смысле мир во всём мире, да во многих смыслах ещё музыка и чтение, её хобби, — все эти вещи были содержанием её жизни. Теперь им стал один этот мужчина. Терпение, я забежала вперёд. Не стану же я сейчас раскрывать перед вами всю мою армию, она стоит хоть и на глиняных ногах, но не в Китае. Какое там терпение, да все давно заснули. Для чего я начала втыкать ветки и цветы в то, что случайно попало в мою маскировочную сеть? Чтобы вы не увидели всё сразу, что вам предстоит увидеть в своё время, а вы меня завернули, не успела я глазом моргнуть. Управились в один налёт. Прежде чем я смогла рассказать про ученицу и Мюрццушлаг, вы давай смеяться над моими прежними выражениями, в которых я сегодня горько раскаиваюсь.

Я слышу музыку, которая как моя бесплодно прожитая жизнь, — её едва заслышишь издали, музыку жизни, а она глядь — и отзвучала. И я не лучше, чем она, увы. Поднимайтесь потихоньку и расходитесь по домам, там наверняка найдётся книга — лежит, вас дожидается, — которая сумеет это лучше меня.

Они липнут к нему, женщины к жандарму, как члены корпуса, который имеет свой кодекс чести: твёрдо стоять на своём! Но у него всегда есть из чего выбрать, у этого мужчины, прежде чем он затеет с женщиной возню под кипящими тучами, перед грозой, за танцплощадкой, на скалистом склоне, где последние фруктовые деревья чуть не погибли в осыпи и в испуге перед первыми холодами сбросили свои плоды раньше, чем они успели созреть. Женщины, которые поставили свои машины на этой обдуваемой всеми ветрами первой горной парковке (отсюда открывается панорамный вид, а выше есть ещё одна парковка, но там природа уже звенит и трепещет на ветру, как знамя) и пошли до ветру, присев в укрытии под горной сосной, чтобы справить нужду там, где никто не услышит, и при этом шумно дышат, потому что не привыкли к таким восхождениям, — короче, эти женщины созрели для любви, но пока не обрели счастье сбора урожая. И теперь они требуют его, этого урожая, поскольку он и есть они сами, эти краснощёкие полководицы, которые растеряли своё войско на упорном пути к вершинам. Они кивают всякому мимоидущему — немного робко, почти смущённо, и никто не замечает, что они имеют в виду одного-единственного, который прислал им на сегодня повестку. Они хотят следовать лишь за ним, чтобы он мог важничать, что не кажется мне ни нужным, ни целесообразным, потому что они, в конечном счёте, всё растеряют, не разжившись даже несчастным горшком для цветов. Несомненно, один им нравится особенно, но они не признаются в этом, женщины. По профессии он жандарм. Им бы не следовало вверять себя именно этому мужчине, да ещё и подписываться под этим, так что их в любой момент могут привлечь к суду по долгам, за которые они отвечают своим имуществом, где они поклянутся под присягой, что им являлся сам Иисус и напророчил им счастье с этим мужчиной. С Ним. Им нужно только отречься от всех остальных. Такие мужчины уже арестовывали на красном светофоре матерей малолетних детей, и дети оставались брошенными на произвол уличного сношения, под обстрел фар и автоматные очереди моторов. И они бросались в его объятия, хотя я их предупреждала, женщин, что пора кончать и отлепляться, пока клей не высох, а теперь от него осталась только одна стена, на которую они хотели повесить его портрет, да не успели, он слинял. Я думаю, их тяга к нему должна дать тягу, пока у них ещё есть время на это. К сожалению, женщинам всё ещё довольно, чтобы им подарили чувство, потом им никак не удаётся вспомнить, кому же они его показали. Оно всякий раз неожиданно исчезало, кто испытывал его последним? К сожалению, и я не знаю. Неважно, отношения продолжаются, напряжения в семье тоже нарастают, их назовут неустойчивыми, не знаю почему, ведь они держатся на мужчине, прочном, как скала. В чём не сомневаются — так это в любви, что питают — так это подозрение. Тому, кто её читает, даже перелистывать не надо, он уже знает её наизусть. Хватитесь — будет поздно, сколько раз уже я писала эту фразу, а она всё ещё не истрепалась. Она очень ноская, эта фраза. К сожалению, её всегда приходится говорить, когда уже поздно. На сей раз пока до этого не дошло, но у меня нехорошее предчувствие. Ну, ладно. Вот стоят мои часы, прямо передо мной. Писать всё равно что палить из пушки по воробьям. Тупые коровы, женщины. Все. Особенно образованные (я хотя бы не отношусь к ним), как уверял лично меня один брачный аферист, с которым я была когда-то знакома. Но они прямо-таки проматывают себя, потому что думают, что их поезд ушёл. Кто же будет обещать женитьбу, если он и без неё успевает к поезду, чтобы сбежать с чужой сберкнижкой на предъявителя, — вот видите, и это люди, которых поезд даже ещё подождал бы! Не наоборот. Вместо того чтобы женщины в расцвете их лет начали экономить и беречь себя. Любой мало-мальский литр вина знает, что с годами он становится только лучше, и знает себе примерную цену. А вы знаете, что с вас возьмёт дом престарелых? Вас и всё, чем вы владеете, в придачу, а остальное должны доплачивать ваши дети, которых очень возмутят такие расходы. Что, вы этого не знали? По отношению к этим женщинам, собственно, нельзя применить слово «проматывать». Они тратят себя скоропостижно, но вместе с тем хотят сохранить себя и даже ещё приумножить, поскольку на будущее им нужно приобрести кое-какие вещи, включая интимные, про которые они думают, что кому-то они нужны. Сначала стать заключёнными, а потом оказаться под присмотром людей в белых халатах. Вот что нам было нужно.

Жандарм всегда весь обращён в слух — к себе самому, никого и ничего другого у него нет. Ему никто не нужен. Всё идёт правильно. Но они упорно твердят, что с ними обошлись не по правилам, Вы только почувствуйте на минуточку или послушайте! Даже деньги не настолько эгоистичны, чтобы расходовать себя и при этом сохраняться. Вот они что-то закидывают — удочку, что ли? — а на крючке это разве не золотая рыбка, всё ещё живая и весёлая, как в одноимённом старом фильме? — неважно, что это, оно свистит в воздухе, разматываясь над ландшафтом, это женское Я, да, теперь я вижу, это правильное Я, которое стало привычным лишь последние несколько лет, с тех пор как для этого появилась специальная женщина-министр, которая сейчас, к сожалению, уже в отставке, да ещё газеты постоянно подбивают принимать только собственные решения. И вот ты однажды принимаешь его и решаешь в пользу того, кто у тебя на глазах и мешает там, и вызывает слёзы, и постепенно всё приводит к краху. Для этого ему не нужны никакие дебаты. Ему достаточно просто быть. Я борюсь за тебя, говорит женщина. Нет, спасибо, не надо, это лишнее, говорит мужчина. Это тот, кто спокойно заводит связи: дома, участки, сады, квартиры. В этом он пока не очень преуспел, но вскоре, может, выйдет в герои целой флотилии домов. На своём пароходе он будет адмирал. Следы крови на лестнице? Вытрем, вот и не осталось ничего. Следы спермы на чужих лобковых волосах, принадлежащих мёртвой? О боже! Об этом раньше нужно было думать. Было бы лучше слегка пережать этой оторве нервный центр (расположенный на изгибе сонной артерии), а теперь, поскольку мы оставили материал для определения ДНК, как тот волос в знаменитом убийстве карандашом, он может однозначно указать на определённую персону. Нет, ведь мы не знаем, как волос попал в дело. Поскольку в нашем случае до сношения дело не дошло, мы не должны в этом смысле тревожиться, на сей раз сносились только её рот и его рука, слегка и наспех. В наших краях пропало уже довольно много женщин: я только хотела сказать, никто не знает, куда они подевались, — другие пошли времена, вот и эти женщины пошли, пустились в путь, незнамо куда: автостоповки, горные туристки из чужих стран, одна вдова, которая жила одна, — я совсем не знаю, где теперь они все. Однажды нашли в лесу скелет, вокруг шеи которого был обмотан дамский чулок, многое от этого скелета растащили звери, для судебно-медицинской экспертизы мало чего осталось. Волосы на голове скелета, остатки волос, мёртвого цвета львицы, — как узнать, чьи это волосы? Энергия удерживает человека в вертикальном положении, а мы его в этом и в других случаях от энергии отключили. Что было совсем нетрудно. Но всё же перед этим, за три дня до этого, эта, к примеру, оторва, запрокинув голову назад, защемила член в своей половой щели так, будто не хотела его больше выпускать. К чему это привело? К концу, который всё же удалось вывести. Такая влюблённость, переходящая в западню, эта молодая женщина, мужчина даже не мог из-под неё выбраться на сиденье автомобиля. Он даже запаниковал. Сначала она его мягко направила в себя, а потом он подумал, что ему больше не выбраться. Она набросилась на него в этот вечер так, будто впилась клещом в новую возможность существования, а он на самом деле был нетронутый, а она уселась на ту штуку, которая у него, как всегда, стояла колом вверх. Не было никакого шанса на оборону. Эта женщина тогда метнулась на него, ни с того ни с сего вытащила его член и использовала его как путеводную нить внутрь себя. Но когда он оказался внутри — зияющая пустота. Откуда только берёт человек свою личность, если её не хватает даже на то, чтобы заполнить себя? Часто приходится другим заполнять его и платить за это высокую цену. А если не захотят платить, то поплатятся за это. От этого можно и умереть! Это основной закон порнографии, хоть его нигде не прочитаешь: туда и сюда, и через пару сантиметров опять конец. Дальше не выходит. То есть не входит. В другой обстановке проходило бы лучше. Ведь делает это со мной любая дверь, любой карандаш может сделать это с моим нагрудным карманом, почему же эти двое друг с другом не могут? У мужчины это происходило, может, не вполне по своей воле, он просто не обещал себе ничего из того, я думаю, но молодая плоть — это такая партия, которую не так легко не заметить, такая она громкая, для господина Хайдера, ещё и музыку им подавай. Но многие играют свою музыку против этого господина и тоже получают своё удовольствие. Потом мы взяли из багажника тряпку и вычистили юной женщине влагалище, но ведь эта тряпка наверняка оставила волокна, а мы просто выбросили её в кусты, но в нескольких километрах дальше, нет, к сожалению, мы обронили её там, где стояли, — ах, если бы мы могли вспомнить точно! Не поленись мы устранить эту тряпку, было бы лучше, тогда бы о преступнике не сложилось впечатления непроходимой глупости. Там уже валялось несколько бумажных носовых платков, затвердевших от того, чем они напитались при жизни. Но важнейшей уликой могут оказаться именно эти дурацкие волокна, налипшие на срамные волосы. Но что с них проку, если тряпку нельзя связать с определённым человеком? Прок был бы, если бы задержавшаяся на волосах сперма могла привести к задержанию определённого человека, на которого вывело бы исследование этой спермы. А по секретам, которые налипли тут же, можно схватить и женщину, которая была плотно схвачена пластиковой плёнкой, стоп, нет, женщина у нас и так уже есть, у нас нет только её убийцы. Итак, я думаю, тут же станет ясно, кем была эта женщина, ведь её фото приколото к каждому столбу. Да её здесь и так все знают. Итак, мужчина должен, желательно до закрытия лавочки и обнаружения девочки, вернуться на место наслаждения и обыскать кусты. Тряпку надо будет выбросить где-то подальше, и, как знать, вдруг там найдутся и более старые следы, на бумаге, которые укажут на него, на радость жандармам. Ничего весёлого тут нет. Придётся мужчине порыться в дерьме, чтобы эту тряпку найти и обезвредить. А не то коллеги отправят её в лабораторию. Мужчина устал. Все соки из него выжаты.

Нет, всё-таки нет, не могу в это поверить: опять член чуть не выглядывает у него из ширинки, как любопытный ребёнок, стоит ему только подумать об этом. О женщинах и о том, что он с ними делал и что будет делать ещё. Кажется, ему понравилось, он хочет знать, что стало с этой девушкой, которую он преднамеренно и зло употребил. Но он же знает это. Этот мужчина неисправим, нет для него эффективного планирования и стимулирования, если он хрен слушает, который ужесточается и хочет в ком-то закрепиться, но сам не имеет для этого никаких привязок. И рано или поздно женщины с него спадают, а он из них вываливается. Каждую ночь, засыпая рядом со своей женой, он одиноко и сиротливо теребит свой ствол, своё рождественское дерево, способное стоять хоть целый год, ещё и сверху что-нибудь висит, просто удивительно. Мужчине кажется, что это теребление усыпляет его, — должно быть, это так, ведь есть покой и неутомимому, когда на него наконец снизойдёт сон. Такой красивый отвлекающий узор мы нарисовали на стене. Я не могу от него оторваться. Можно собирать о людях всё больше и больше сведений, но полицейские, следователи видят во всём только то, что само идёт в руки, и только поверхностное. Всё остальное идет в отбросы. Полицейский психолог с его изломанным профилем преступника тоже должен вернуться в школу искусств и заказать себе новый. Результат поиска, труп, мы нашли, стоп, его у нас пока нет, но скоро будет, однако зерно фантазии, повлёкшее за собой убийство, мы, к сожалению, не можем найти, поскольку мы не знаем, где его вообще искать. Этот человек дикий, но он сам по себе, у других для этого есть комната со спортивными снарядами или приборами для хобби, и они довольствуются этим. Не удивительно, что психолог всегда может расписать эту комнату, да комнате это и необходимо. Поскольку человек с детства любит заниматься своими фекалиями, но он, понятно, не делает этого на людях, ведь он не собака, и мы не можем застать его за этим занятием вживую. И камеры на него нет, хотя эти камеры уже повсюду. Жаль, что мы лишены такого зрелища. Но скоро появится на телевидении и такая передача, где смогут высказываться убийцы. Детство под впечатлением смерти матери-алкоголички, но это смелая интерпретация, пьют-то все, но не все с такими последствиями, попробуй найди потом шкуру сына, пробитую синей печатью крадущейся смерти. Найдут только от ворот поворот, и холод, и скользкую гладь, и голод — но по чему, неизвестно, и найдут слипшуюся тряпку, но не то, что было положено. Большой пластиковый рулон сидит на женщине как влитой, как будто эту женщину влили в рулон. Кажется, под испачканной тряпкой была положена лишь лесная почва. Больше ничего. Послушай, случилось что-то ужасное! И вот уже воспоминания о мёртвой, связанные с её непрекращающимся плачем, с боязнью темноты, и тут же рядом снова умерла женщина, не от любви, не совсем своей смертью, но всё же. Она ничего не могла поделать, ведь она была лишь враждующей стороной в невидимой битве кусающего локти сознания против своего хозяина, который и сам огрызался от страха. Он бросался кусаться ещё до того, как пора. Чтобы потом с ним ничего не случилось. Соски и срамные губы многих женщин могли бы спеть об этом свои негармоничные песни, но они поют их не обязательно в хоровом коллективе, а в стороне от размеченной дороги, поэтому одна ничего не знает о других. Мне кажется, из-за этого мужчина, о котором я говорю, конкретнее и живее женщин, которых он встречает. Они думают, что знают, отчего они с ним, они ощутили горячее дыхание любви, почувствовали жаркие зубы желания, и эти следы укусов в форме полумесяца докажут им, если они забыли, боже мой, больно же, а я и не знала, что это так больно, когда я так любовно давала, нет, просила. Но с виду выглядит так, что эти женщины дают свои телесные дома в обмен на что-то более долговечное: заложенное кирпичами или забитое досками. Тоже неплохо, но куда им тягаться. Дело вкуса: кому нравится поп, кому попадья, а кому попова дочка. Итак, они должны передать свои домики в виде полуфабрикатов, чтобы их наконец смогли отремонтировать, чтобы перед ними болталось на верёвке бельё, но не их бельё, которое весело вьётся по ветру, как песня, которая давно может странствовать по свету не на верёвке, а самостоятельно, стоит только погромче вкрутить радио. Но лучше покрутиться самому, на перекладине. Раны надо дезинфицировать и приложить к ним пузырь со льдом. Остудить можно и прижав к груди отчаянную голову: она либо ревёт, действуя тебе на нервы, либо кусается. У кого ничего нет, должен заинтересоваться хотя бы их имуществом, если уж больше нечем, думают эти женщины, и они уже готовы раздарить всё, что у них есть, лишь бы скорее проснуться в чудесном свете любви, льющемся из человека, который проглотил — нет, не палку, а карманный фонарик. И он теперь их солнышко. Они были бы для мужчины, так сказать, наполнителем заварной трубочки, таким лёгким, таким прелестным, со всем их имуществом, которым они опутаны и которым они опутали мужчину, м-мц, пальчики оближешь! Так они про себя думают. Пока вообще не потеряют представление, что же в них есть, и тогда отправляются к адвокату, чтобы он им это объяснил и чтобы посмотреть, кто или что к ним вернётся через некоторое время — если вернётся — после того, как они через нотариуса перевели своё имущество другому, который оказался его недостоин. Ничего, зато имущество его достойно. И теперь она одна. Никого. Теперь адвокат её должен спасти, нет-нет, он бессилен, ведь подпись уже стоит, и он рассеянно подпиливает свои ногти. Да, кто завистлив к удовольствиям других, тот обречен на расстройство, дорогая госпожа пианистка! А вот и оно, расстройство.

Жандарм умеет обращаться с женщинами, владеет этим таинством. Эта персона, одна на пыльной дороге, потом в окне съёмной квартиры, сейчас она целиком предоставлена самой себе в её нетерпеливом беспокойстве, так, сейчас она довольно долго готовила еду, уже пора и телефону зазвонить. О, это ты. Рада слышать. Ты где? Всё это время она была в поиске самой себя, то есть в поиске того, кто бы её понял, поскольку лишь тогда она будет знать, кто она. Тонна путеводных книг с дорожными указателями у кровати, где мы все их громоздим, и вот она наконец нашла себя. Не удивительно, что поиск длился так долго, ведь она нашла себя как раз в другом, где и не рассчитывала найти. Заважничаешь тут. Обмен кольцами, то, сё, где сейчас твоё золотое кольцо, скажет будильник. Подъём! Пора! Жизнь уже на пороге и сейчас войдёт к вам в дверь. Ведь вызов жизни ты подписала у господина нотариуса, Герти, Хайди, Карин. Хорошо. Теперь женщины снова знают, что написать в их до мельчайших подробностей продуманном исковом заявлении, которое они всё равно скоро заберут назад. Это должно было сработать так-то и так-то, но не получилось. Уже несколько лет ходят слухи, в том числе и в районном городе, что жандарм иногда пускал в ход удар левой и правую тоже применял, но как это проверишь. Коллег не проверяют, даже если их терпеть не можешь. Если посмотреть на его долги, ему не позавидуешь. И зачем он покупает земельные участки, у него же есть один, от жены. Называется имя, я не знаю, как оно звучит и где могло состояться формальное мероприятие, на котором было названо это имя. Скала — это не препятствие, его легко преодолеть. Но беспрепятственность этих женщин непреодолима, — нет, я поверить не могу, они оставляют настежь даже садовую калитку, которая и так-то высотой по грудь, лишь бы поскорее приступить к любви. Они каждый день представляют собой новое спецпредложение со скидкой. К ним так и кидаются те, кто не хочет тратиться. То, что они принимали за начало, оказалось концом. Как будто любовь не смогла бы перелезть через забор, если бы действительно хотела войти. У женщин пропал аппетит. Сегодня они снова выпускали джинна из бутылки, и теперь хотят, чтобы их уложили на месте. Как солнце ласкает цветок, так же легко, а главное так же быстро. Лучше прямо сейчас. Мы должны опередить солнце. Ведь оно всегда уходит в тот момент, когда цветку лучше всего. Они хотят сами добывать себе пропитание, женщины, а это издревле мужская привилегия. Но зачем же действовать себе во вред, глупые, лучшее время которых, кажется, наступает только при смерти, когда у их постели будут конкурировать сразу несколько человек, не зная, кто первый. Да, солнце тоже кажется, это его цель, оно прилагает усилия, чтобы показаться. Чем больше сил они приложат к жизни, тем больше сил им будет потом недоставать, женщинам, в доме престарелых на Мальорке, где, естественно, приходится говорить на их языке — языке денег, если от них ещё что-то осталось. От денег. Их поиск — это как Тихо встань и Иди домой. Но они ещё ненадолго остаются, стереть пыль с мебели; безделушки, милые мелочи, излишества — всё валится у них из рук. Но им по-настоящему больше ничего и не нужно, кроме любви. Потому что у них больше ничего и нет. Я вас спрашиваю: вам что-нибудь нужно? Но на это вы мне уже ответили. Они ответили мне поисками самих себя. Должно быть, где-то однажды себя потеряли, только для того чтобы снова победно схватить себя и тут же швырнуть кому-нибудь в пасть. Вот вам, а соусом полейте по вкусу. Зачем мы вмешались в их цели? Женщины в целом, по прошествии тысяч лет, наконец-то повзрослели и сами выбирают на карте и по карте вин, и они выбирают на выборах, и кого же — самих себя, причём в ком-то другом, кого они даже не знают толком. Он как я, думают они, он не такой, как Вальтер или Герхард, которых я больше знать не хочу. Пошли они. Эта позиция, однако, никогда не приводит женщин к неторопливому движению. Да это и не нужно, они ведь знают, где хранится их сокровище. Теперь я отчётливо вижу, что вот-вот что-то случится. Я вижу это с испугом, в моей маленькой кузне, где сейчас выковывается моё произведение, правда без огня, я обхожусь без тепла, произведение пока ещё такое маленькое, что я не могу бросить его в огонь. Я уже намекала, к какому классу людей принадлежит этот мужчина, а впрочем, он вообще не принадлежит ни к какому классу, его надлежит отправить назад, в детский сад человечества, где его, как нас, наконец-то воспитают, ведь его учитель терялся перед ним: сидит ученик и молчит, хотя его спрашивают. Раз ему в торец, резко, как колют дрова, чтобы раскололся наконец, но нет, не колется, только встрепенулся в нём зверь, которого спугнули, но тут же снова улёгся. Мальчик всё ещё не учится, хотя мы посоветовали ему, как сделать это лучше, потому что нам его жаль, и ещё добавили: ну, Бог в помощь, а что из тебя получится, мы и знать не хотим. Но всё-таки пришлось узнать, хотим мы или не хотим: получился жандарм. Вот воспоминание, всплывшее из детства и снова канувшее на дно, это воспоминание нам ещё надо переварить.

Жандарм быстрым шагом идёт впереди женщины, волчьей рысью, через луг, где скоро поднимутся стога сена. Он может написать не только своё имя, он может добавить ещё кое-что сверху, чтобы нотариус всё переписал набело, тогда как моя черновая рукопись маячит передо мной на экране и хоть и светится, но высвечивает за раз лишь маленькую часть моего мозга. Жандарм же имеет хороший кругозор и помнит всё. Он всегда всё помнит. Имя этого человека более или менее что-то собой представляет. И как раз там, где оно сейчас стоит, на векселе, который он выставил и который на имя Хуго. Но мужчина знает, где он может что-то получить. Ещё не вечер. А если и вечер, то я наконец могу прекратить, это говорите вы. Разве вы его не видите, это тело, которое стоит у меня перед глазами, я сама чуть было не заинтересовалась им, мои глаза требуют непотребного, а мои руки хотят трогать непристойное и играть с ним, но потом, к сожалению, я всегда хочу выразить только несуразное, как это неприятно, пусть даже только мне. Спокойно, мою комнату ещё нужно прибрать, до этого я никого не могу допустить. Да, это тело, при котором мы сейчас остаёмся на бобах, стрела, вставленная в пустынную тетиву ландшафта, и тот, как нарочно, тот должен стать добычей этой женщины? Нет, я лично не верю в это. Я думала, она сама стала добычей. Однажды она наконец очнётся, и потом, на Рождество, но нет, ничего она не получит в подарок. Когда-то однажды наступит день платежа, когда выписки со счёта упадут ниже основания моря, только состоянием счёта можно обосновать, почему море такое бездонное. Сегодня не её день, думает женщина, но пробьёт и её час. Тогда он разведётся, женится на ней и получит от неё и всё остальное. Ока верит в это, она просто пропитана этим убеждением. Она хочет дать ему нежный ответ, шёпотом на ухо, на радость всей жизни, но его здесь нет. Но наконец он её послушает. И вот это случилось: её ответа ему недостаточно, ответ для него недостаточно конкретный, не дорос до него. Так он ей и говорит вслух. Будь же взрослой, наконец. Сейчас он снова будет бесноваться на улице, мужчина, потому что дверь окажется запертой, но не всерьёз. Женщине кажется, что он то и дело загоняет её в угол, хотя она годами исправно брала уроки игры на инструменте и, может быть из мести, сама их давала. Но на этом инструменте она не может играть. Чем больше её любовь к нему, тем меньше и незначительнее она себя чувствует. Часто, когда она видит себя в зеркале или в стекле витрины, у неё в голове не укладывается, что он — с нею и что она — это она. То ли я, то ли не я? Что я слышу, не притопывающий ли такт жизни в качестве сопровождения? Пожалуйста, не надо! Зачем мне его слышать, если я знаю только классическую музыку жизни, подобно женщине, о которой я говорю, которая тоже любит классику. К сожалению, для жандарма это пустой звук. Если бы он занимался самоанализом, он сказал бы: эта женщина очарована мной. Я излучаю внутреннюю силу, по которой она всегда тосковала. Как хорошо для меня, это же золотая жила. Нет, этого мужчину не сравнить ни с кем, кого я знаю. Может быть, он равен морю или горам, которые я тоже знаю, но лишь поверхностно, горы немного лучше, на них можно хотя бы строить, если они перед тем не выбросились вниз. Строительство здесь запрещено ландшафтной комиссией и ещё двумя сотнями других организаций. Можно только шастать по горе, если ты летний или зимний спортсмен или всепогодный. Горы принадлежат в равной степени всем людям. Мы покорим их только в небе. Жандарм принадлежит этой образованной, и очаровательной, и привлекательной, и активной женщине — только ей одной, как она надеется. Ей хочется наконец найти приют и внутренние покои. Это безумие.

По мне так пусть бы она столкнула его живьём в кипяток и бросилась следом и, сама распалившись, съела бы его со всеми потрохами, женщина — жандарма, или что там она хотела с ним сделать. Я уже достаточно долго удерживала её, ради её же блага, чтобы она не глотала его, отдав ему взамен всю посуду и весь дом. Он её переварит и исчезнет, бесследно. Я это наперёд вижу. Он обращён к ней, такой он делает вид, и это стоит ему больших усилий, ведь он больше склонен отворачиваться от человека. Только ночное недержание мочи, и то против его желания, сопровождало его довольно долго в детстве, как надоевшее домашнее животное, которое никак не отстаёт от тебя. Момент, а где же опять женщина, не ушла ли она сварить ещё один кофе? Ей больше нечего делать? Он тихо тащится за ней и изучает её, как школьник, как будто она текст, который надо выучить, чтобы достигнуть классной цели, а это как раз собственность, собственность, собственность. Его партия, к которой он приписан, тоже так говорит, она говорит своим приверженцам, что они отчётливо выделяются среди других и заслуживают всё или больше, чем они имеют и хотят иметь ещё. Только дамы и господа депутаты не должны получать за службу больше шестидесяти тысяч австрийских шиллингов, но и это уже не действует. Собственность должна стать красивым хобби, но нужно как следует натренироваться с финансовыми службами, чтобы удержать эту собственность при себе. Этого мужчину следует признать — и с моей стороны тоже — в качестве школьника, главный предмет: жить, а не давать жить другим. Пусть даже в качестве студента высшей школы жизни, ведь он знает, от чего всё зависит — от тихих ценностей. От собственности. Разве вы когда-нибудь слышали, чтобы дом говорил, если не считать шума вечеринки или звука телевизора из открытых окон? То, что нам представляется лёгким, этому мужчине даётся тяжело: быть человеком, так говорят поэты, которые ничего не понимают, но сами постоянно хотят объяснять. Так. Верховный комиссариат занавеса сейчас закрыт, чтобы не заметили, что здесь ведутся служебные переговоры. Итак, этот мужчина — соученик, но такой, который на самом деле ничему не хочет учиться, никогда, ни от кого. До его головы доходит, что тело куклы, купленной в секс-шопе, в известном смысле неаппетитно, ну, так на голову можно надеть при онанировании пластиковый пакет и завязать на шее, пока она не перестанет соображать, а когда снова подступит, пакет нужно резко, внезапно сорвать — только не забыть! — и вот он, оргазм, который когда-то мы имели, но которого нам давно не хватает, вот он снова, сильнее, чем когда бы то ни было прежде, сильнее, чем с женщиной, сильнее любой руки. А мы-то думали, его уже вообще больше не будет. Но полным-полна коробочка. Каждая рука к богатству тянется, это такой же естественный феномен, как и то, что в задний проход можно вставить всё что хочешь, как мелкие, так и на удивление крупные предметы. Но тогда это приходится делать другой рукой, потому что одной ведь надо завязывать пакет. Так левая рука всегда знает, что делает правая.

Раз в месяц он идёт в парикмахерскую, жандарм, стричься, но сегодня не такой день. Убеждение подталкивает его внезапно, и тогда он обходит стороной области ничегонеделания, ничего, зато он обходит служебные области, а там ему всегда перепадает. Женщины нарушают по неосторожности, по рассеянности или по неспособности к вождению, и вот жандарм берёт их в оборот и больше не упускает, если они ему подходят, и получает их адрес. Как быстро они идут на всё и на большее — он не успевает их распаковывать. Это была практичная упаковка, только дёрни за верёвочку, всё и откроется. Он разжигает в них огонь. Тела можно выбросить, а головы надо крепко держать, чтобы они не говорили беспрерывно, женщины. Они неистощимые золотоносные жилы. Они ему тут же предлагают деньги на поездки, подарки, потом самих себя, а потом и всё остальное. За это они хотят всё на нём строить. Он замышляет с ними то же самое. Только он хочет прибрать к рукам и то, что они уже построили. То, что нам представляется трудным, — укокошить кого-нибудь и изготовить воротник из цемента, чтобы надёжно утопить добычу, — для мужчины это естественно. Пожалуйста. Для того он и здесь, и он хочет поставить себя на место любого другого, которое, к сожалению, пока ещё занято другим телом: в одну или несколько комнат, в одном или нескольких домах. Проникнуть в другое тело тоже неплохо, тогда тебе больше достанется, ворон, который, хрипло крича, скачет по падали, выискивая глаза, чтобы начать с них, чтобы даже дохлятина не засекла его какими-нибудь чувствами. Хочет остаться незамеченным, мужчина. С мёртвой матерью не удалось, но ему это ещё удастся. Ему хочется проникнуть внутрь всюду, внедриться и уже не упускать, быть и оставаться самим собой, нанося раны, от которых другие, с маленькими, дрожащими частями тела, всегда умирают, после того как они месяцами, годами с тревогой смотрели, что же получится из этого ребёнка. Когда на жандарма так смотрят, ему хочется самому себя сожрать, чтобы не на что было так смотреть, чтоб после него остался только дом, ещё один дом и ещё один дом. Он бы тогда всё равно ушёл. И что он за человек? Он как ангел, с внутренним взором, — нет, не ангел, который озирается, не стоит ли кто у него за спиной с камнем. Его мускулы и жилы тоже не понимают, что они натянуты под его тонкой, но прочной нейлоновой кожей, способной обуздать любую форму тела, куда бы она ни рвалась. Но не надолго. Сейчас он снова вцепится в клок волос и рванёт вниз всё, что к ним прикреплено. Точно так он поступит и с этим костюмом, один очень похожий был в рекламе отпуска в Австрии, разумеется скрытой рекламе, иначе бы он никому не понравился, костюм, — нам тут покажут население в одежде страны и всё, чем они занимаются: спортом, давайте и вы тоже! Но всё население заперли в их одежду, чтобы они из неё не вырвались и не натворили безобразия, как это часто бывает с нашим населением, — ах, опоздали, оно уже оторвалось, теперь оторвётся и бесконечная горная панорама на заднем плане, которая должна изображать безграничность этой на самом деле очень ограниченной, жирной страны. От этой цели мы тем временем снова отказались. Люди больше не хотят к нам ехать. Вчера они нам по телевизору показали новые костюмы для международных лыжных гонок, и всех нас раздражал их вид; я видела только вспышки и блеск. Меня ослепило. В истории: сплошное преступление. В современности: сплошное удовольствие на высокой горе, куда ведут дорожки, чтобы мы могли посмотреть на других сверху вниз, дорожки, на которых мы, спортсмены и спортсменки, могли бы кататься и бегать. Мы — партия, которая принимает в свои ряды только нас. Мы — партия, в которой мы уже состоим, потому что: она и есть мы. Близнецы-братья.

Тем временем надвигается, злобствуя, непогода. Нам всем угрожает гроза, зато наша совесть наконец успокоилась, да и что бы она могла против этой угрозы, которую мы не заказывали, нам её навязали, и это нам только навредит в глазах посторонних, потому что уже третий день непогода, град, камнепад и оползни. Кто развлекает детей в пансионате «Альпийская роза», пока не распогодилось? Как чудесно, прямо настроение поднимается, когда, после того как горы поднялись против нас, снова переступишь порог хижины, где хозяйка даст чаю, похлёбки из хвоста и хлеба с салом, тогда как снаружи всё мировое общественное мнение бежит мимо и даже не завернёт к нам. Он бежит, задрав штаны, мир, с его органами печати, без свитера и даже без кроссовок, которые мы-то все себе купили, мы их выбрали по каталогу. Так нам больше нравится смотреть на мир — голый, босый и тупой, чтобы нам сподручнее было обвести его вокруг пальца. И мы снова что-то собой представляем, но что? Мы европейцы, свалившиеся прямо с неба, как первые лучи солнца, которое наконец-то проглянуло, — для этого мы сделали много и больше, чтобы порадовать других и сделать их друзьями! Но это нам пошло на пользу. Цивилизованные нас снова приняли! Вот спасибо-то!

Во всём прочем он скорее развязный мужчина, жандарм, но от молодых рекрутов требует тем большего почтения. Ему ведь всё безразлично, кроме этого дома, того и вон того. На этом мне следовало бы остановиться более подробно, но ни к чему, поскольку на его место может поставить себя любой и тут же подписать договор строительного сберегательного вклада. Но всё же я, право, не знаю, у таких людей не бывает гостей, там накрывают — наверное, из скаредности — всегда только для себя. Это значит, что людям, которые к ним прибьются, уже не помечтать, придётся жить в реальности. Кто в них влюбится, уже вскоре начнёт поглядывать на них с тревогой. Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни? Такие люди всегда принадлежат только себе, даже если они кому-то себя и подарят ненадолго или, скорее, дадут взаймы. С виду это так, будто они из кожи лезут, чтобы побаловать собой других. Время у нас есть, мне нужно всего полчаса, но не эти, чтобы объяснить вам всё подробнее. Вы зеваете, вы уже не раз соприкасались с этим. Я знаю. Даже кроссовки жандарма по отношению к каменистой почве, с которой они бегло, но твёрдо соприкасаются, трактуют это так, что им принадлежит всё, что они попирают. Мы пристально следим за нашей родной землёй, нам приятно держать её под контролем, а кроссовки — фирменные, хоть я и купила их по случаю, со скидкой. О, маленькое стадо серн, среди них даже два телёнка, как они красивы, метрах в десяти ниже горной тропинки. Они вообще ничего не потопчут. Как легко они отталкиваются от скал своими тонкими ножками, эти кажущиеся такими крупнотелыми животные, мы завистливо любуемся, отступаем с тропинки и растаптываем протектором несколько кустиков травы на краю, где они только что перед этим были живые и годились на корм животным. Высоко наверху парочка канюков, они подняли крик, чтобы вовремя успели разбежаться мелкие грызуны, которые всё ещё живут старым жиром и держатся из последних сил. Местность стала отчётливо пустынее с тех пор, как родники перестали выбиваться на поверхность всем на удивление. Это бросается нам в глаза. Оттого и туризм, а также и по другим причинам, заметно оскудел, многих беспокоит, куда же подевались все наши аттракционы. Куда подевалась заграница? Почему она больше не появляется здесь? Неужто наши собственные гости объявили нам бойкот? Что мы им такого сделали? Ведь мы делали то же, что всегда: шницели, яичные блинчики. Гора, которая в виде исключения состоит не из еды — ведь мы же не страна молочных рек с кисельными берегами (или мы именно она и есть? И больше ничего другого?), — уже давно закрыта для туристов, но её легко можно открыть. Как почтовый конверт: его легко может вскрыть любой, чтобы прочитать, какое послание шлёт нам ландшафт, и вон тот, напротив, тоже, у каждого своё послание, и оттого мы можем теперь спокойно отозвать своих послов. Мы ни в чём не виноваты. К тому же раздаётся громкая радиомузыка. И те, что остаются, а это уже старшие гражданки и граждане, предпочитают гулять по равнине, любуясь заснеженными Альпами, задрав голову, фотографируя и делая из себя справочное пособие, в какой из харчевен в долине подают самую свежую форель, прямо из ручья. Туда мы и отправимся потом и откроем заправочный штуцер. Только в себя. Так точно, но туда придётся в горку, ничего не поделаешь, лучше остановитесь. Снег на высокогорных вырубках в лесу, на этих просеках между деревьев, по которым пронеслись лавины, в этом году особенно обильный. Сейчас поздняя весна (весна и без того сюда всегда опаздывает), и ещё, соответственно, холодно. Шум харчевни давно стих. Здесь, по крайней мере в равнинных частях, раньше занимались сельским и лесным хозяйством, но теперь наступил вечный сезон запрета на воду. Далеко внизу — бассейн реки, но не для вашей резины. На плане это равномерная поверхность, ограниченная водными рубежами, а рубеж бывает болезненным. Между ними — вода, надеюсь, тоже надолго отрубленная от нас. Всегда приветствуются виды спорта, щадящие природу, а другие нет, никаких горных велосипедов — строжайше запрещено! Этот поэт их не хочет, и я тоже не хочу, но я не могу повторить за ним, что этих бедных велосипедистов, которые тоже хотят лишь своего удовольствия, поубивать бы. Но бегать или ходить — ведь можно же, да? Против этого поэт не возражает. Хотя: каждая ступня раздавливает около тысячи насекомых — настоящая драма, которая, к сожалению, уже близится к концу, а если ты маленький, как этот муравей, так конец уже позади. А для нас это хоть бы что — быть растоптанным. Здесь больше ничего не выращивают, здесь нет химических удобрений и растения имеют соответствующий вид, одичалый, разлохмаченный, убогий, вы не находите, что всё это случайные создания? У них нет породы. Раньше бы им не позволили случаться и плодиться здесь в таком количестве, занимая место, которое можно было бы использовать под земельные угодья. Для жандарма непереносима мысль, что можно оставить что-то неиспользованным, но даже он невольно расслабляется в этом страстном ландшафте, перед которым он научился казаться, если надо, романтичным и диким. Природа принадлежит нам всем. Жандарму всегда мало того, что ему принадлежит. Интересно посмотреть, не приходит ли он сюда и ночью. Иногда он намеренно продирается к каждому цветочному кусту, нет, сегодня он не хочет рвать и собирать цветы, даже эдельвейсы, природа не так уж и интересна, ведь она не зверь (скажем так: животное — природа, но природа — не животное, которое даёт молоко и яйца, необходимые нам, но даже мне она даёт, честно говоря, не много). Это называют экосистемой, только Курт Яниш не усматривает в этом никакой системы. Для него природа — зелёный хаос, похожий на такую же партию зелёных и похожий на хаос в его мозгу; и только тело его стоит того, чтобы улучшать его достижения, то щадя, то снова шлифуя, по очереди. У таких людей мы должны учиться служить отечеству, а не ждать от них лишних расшаркиваний. Когда они входят в наши двери, потому что мы чёрные или работали по-чёрному, нелегально, то с нас сперва снимут урожай, и лишь потом соседи нас порежут. Полицейский всегда прав.

Всегда есть смысл над чем-нибудь поработать, и шахта имела смысл — навеки по частям перекидать гору вниз, в секунды, если понадобится, и даже не где-нибудь за горами, а здесь, под горой, творится такое, что для неё, горы, наверное, а для нас уж точно плохо. Поскольку гора может внутри себя за короткое время стать почти жидкой, вот именно, в глубине, где и без того воды всегда хватало. Теперь это будет ещё и грязь, внутри, а потом, будьте осторожны, она прорвётся наружу. И хотя она прорвётся в соседнюю шахту, в которой уже не ведутся разработки, если она не завалена как следует, она особенно подвержена прорывам. Кто, собственно, когда-нибудь проверял на прочность эти передвижные материалы? Никто? Ну, тогда, естественно, нам понадобится жандарм, и мы позвоним ему, чтобы выяснить это, но не сегодня и не этому жандарму, который сегодня не на дежурстве. Но когда-то, когда-нибудь, и он тоже попытается выяснить, правда ли был применён слишком слабый бетон или нет. Ему для этого, как и нам, потребуются специалисты. Добровольно ему этого никто не скажет. Если бы шахта была законсервирована как следует, прорыв, может, и произошёл бы, но не такой катастрофический, когда люди полезли в могилу живьём, а оттуда их даже мёртвыми не достали. Так они и покоятся там. Десятеро. Нет, больше вы ничего не извлечёте, даже напротив, вы ещё и в долгу перед природой и должны платить. Итак: что интересует жандарма в женщинах, тоже находится скорее ниже опоясывающей линии, которую иные пугливые и глазами не смеют переступить. Жандарм, после того как перепроверил солнечную сторону кредита, всегда смотрит только туда, в местность, о которой он уже много раз собирал данные, чтобы ориентироваться в ней, оказавшись там снова. В хорошую погоду она красивее всего, эта местность, тогда хотя бы видно, не машут ли тебе в объектив скелеты. Многие из них, ещё вполне пригодные для использования в жизни, были втрамбованы в землю, как в маслобойку, и потом перемолоты магмой ли, земной ли корой, пока действительно не превратились в масло. Не спускайтесь в эту гибельную шахту, лучше идите в гору, как Курт Яниш, хоть это и трудно! Он испытывает экономическое давление. Он должен прийти к успеху. Он должен. И если не рассчитается с долгом, то будет арестован и объявлен банкротом. Вот у нас шахта, а вот ширинка господина Яниша, они стоят друг против друга, как два ресторана с террасами на берегу озера, конкурируя в борьбе за посетителей. Что ты мне принёс? Ты у меня получишь! С меньшим числом людей эта шахта должна добиться таких же достижений, как с большим. Она должна беспрерывно повышать выработку. Что теперь должен делать Курт Яниш? В нужное время быть в нужном месте, дать оценить свои аргументы по достоинству и оценить дома и квартиры одиноких женщин. Прокуратура Леобена только того и ждёт, что кто-то заблудится в её закоулках. Если гора не идёт к пророку, то явится её пророк собственности, Курт Яниш, к нам в тесный дом, и тогда он, наконец, будет наш, а больше места у нас нет. Либо нам придётся идти за ним. Ходят слухи, эти маленькие вольности неимущих, но ничего конкретного не слышно. А пока добро пожаловать в штольню «Барбара», где уже нечего спасать.

На горном ветру не приходит забвение. На бегу хорошо думается, до того момента, когда думать больше не о чем и просто бежишь, как машина, как политик, который хочет немного обтесать себя бéгом и потом дать увековечить себя в камне или хотя бы сфотографироваться. Наконец-то. Оказался выносливее прочих, потому что здоровее всех. Тем временем в голову залетело несколько нескромных мыслей, да, но к залёту они не имеют никакого отношения. Таким мыслям лучше не доверяться. Цвета спортивного костюма Яниша подсмотрены у профессиональных спортсменов, на которых смотрят миллионы: что там стоит на их костюмах и правильно ли стоит. Чтобы и собственную телегу жизни загрузить тем же самым (как будто она ещё недостаточно загружена!), только цвета местами не хотят гармонировать с природой. Они же были выбраны ради изматывающих дальних пробежек, эти цвета, чтобы спортсмена потом, если он замёрзнет, можно было найти и похоронить по-людски. Он должен хорошо выделяться на белизне снега благодаря своей одежде. Горным спасателям легче заметить его на отвесной стене, к которой он будет лепиться, как раздавленная муха, и если у него окажется при себе мобильник, а в этом мобильнике ещё немножко тока, то с вами уже ничего не случится, пока к вам домой не придут счета — от горноспасателей за легкомыслие и самоуправство и от телефонной компании за разговоры. Вот тогда вы во всём раскаетесь. Но уже ничего не поделаешь. Человек в своём восхождении то и дело попадает в опасность, и его оттуда приходится извлекать, чтобы все знали: он снова здесь. И у него всё в порядке. В спорте ведь люди сами по себе должны быть на такой высоте, что высота гор им уже ничего не прибавит. А можно это восхождение спокойно просимулировать в личной фитнес-студии. Эти ступни, созданные для ходьбы, бега и езды на машине, бегут теперь по тренажёрной дорожке, обслуживать которую должен человек — вместо того чтобы она его обслуживала, избавляя от тяжёлой работы. А номер третий, любимая машина — она уже сама по себе сильна как пятьдесят тренажёров, но, к сожалению, должна оставаться снаружи. В неё можно лишь сесть, когда надо. Жандарм ищет, я думаю, одиночества не только для того, чтобы спокойно тренироваться там, а главным образом чтобы встретить кого-нибудь, кто бы польстил ему. Гляди-ка, вот влюблённая женщина, очень красивая, и она уже у него на крючке, как я вижу. Она бредёт за этим человеком, как в бреду, лишь бы гордо водрузиться на его член. Эта женщина снова хочет, чтобы некоторые места её тела были извлечены из одежды и выставлены на холодный горный воздух. Это именно те места, которые пиршественный стол её тела выставляет этому единственному мужчине на пробу. Для чего? Чтобы этот мужчина снова мог выдержать пробу в глазах этой женщины и перед её чувствами. Вот для чего. Ей это наперёд известно. Но и известные места недолго будут оставаться выставленными. Позднее принтер в банке подтвердит печатью, что они больше ничего не стоят. Потому что деньги теперь у жандарма. Все участки тела снова при деле. Зато мы теперь без работы. Жандарм выдал женщине по телефону тайну, он сейчас едет мимо крестьянского двора, ну, ты знаешь, где шлагбаум и где, к сожалению, надо платить за въезд, а потом вверх до последней парковки перед восхождением. Да, и жандарм тоже, хоть у него и есть при себе удостоверение, должен платить за вход, если он не при исполнении, а потом ты поднимешься вверх по красной маркировке, Герти, ну, ты помнишь, как всегда, до скамьи на смотровой площадке, где мы и раньше сиживали. Оттуда ты просто пойдёшь прямо, тропинки дальше нет. Это будет только наша с тобой тропинка, договорились? — туда если кто и может пройти, так разве что егерь, которому всё можно, потом пойдёшь направо, до того места, откуда становится виден крест на вершине Виндберга, ну, ты знаешь, если вообще что-то будет видно, потому что туман опускается рано, но в любом случае там, ты помнишь, я надеюсь, что к моему появлению ты уже снимешь трусы — или вообще их не надевай — и расстегнёшь лифчик. Зачем. Для чего. Мы ни о чём не спрашиваем. Собственно, и жандарм, хоть он и сдал горноспасательный экзамен, не может отступать от маркированных дорожек без разрешения, за исключением крайних случаев, и он не должен подстрекать к этому никого, тем более, кто не имеет опыта и может оступиться и в жизни, и в смерти, но кто будет с ним спорить. Он здесь родился и ориентируется здесь, как в собственных штанах, которые, как уже было упомянуто, сидят на нём в облипочку, не оставляя места для заблуждений. Легче проникнуть в горы, чем в его штаны. Но горы коварны, их нельзя недооценивать! Даже если их знаешь, они делают что хотят, когда хотят. Жандарм не верит в поверье, будто убитые возвращаются и блуждают как потерянные, потому что смерть якобы не любит, когда забегают вперёд её планов. И будто мёртвые блуждают до тех пор, пока их наконец не забудут. Их призраки тем временем терпеливо ждут дома, за гранью земного, пока до них не дойдёт весть, что близится момент полного забвения. Молодые люди (см. Габи), естественно, забываются скорее — совсем немного тех, кто их знал, и у них другие интересы, да они и не успели как следует познакомиться с Габи. Не знают, какая она была. С другой стороны, это, конечно, неслыханно: такая молодая — и уже, быть может, умерла! Её качества даже не успели как следует проявиться, как сырая штукатурка, на которой кто-то мимоходом оставил след своей руки. Священник, если немыслимое окажется правдой, отпоёт эту полную фантазий молодую жизнь, которая теперь в гробовом заточении, — умом не объять, как такое могло произойти, но её подружки со временем уедут или будут заняты своими семьями. Убить в цвету — это точно недопустимо, но в состоянии бутона, может, не так уж страшно, кроме как для родных и близких, ведь никогда не знаешь, во что этот бутон распустится. Ах, Габи, я в отчаянии. В такую погоду, когда столько аварий, когда ночами на дорогах столько лихачей… Сколько раз ты уже могла бы погибнуть, ты ещё долго продержалась. Но теперь, боюсь, час пробил. Может, существует некая опасность и для убийцы? Никто не знает. Боль стискивает мне грудь, но не надолго, ведь груди надо дышать, и люди поскорее высвобождаются, как только находят того, с кем могут состыковаться, снова и снова, пока, наконец, не установится длительное соединение.

Из одной деревни пропала девушка, и лишь через несколько дней обнаружилось куда. Природа теперь её знает — как крошечную часть себя, и мы тоже частицы природы, но совсем другие.

Жандарм ломится вверх сквозь заросли. Если и вы находите его красивым, то вам лучше сразу же пресечь это волнение. У этого человека сейчас другие заботы — из-за перепачканной маслом тряпки, на которой остались следы не только масла и которую он выбросил несколько дней назад в кусты. В лесу, который тоже хорош, не узнаёте? Да, он самый! В лесу всем хорошо, там нет конкурентной борьбы за свет и за место, как в воде. Там ели давно затоптали друг друга насмерть, их сухие веточки сплелись друг с другом в колючую неразбериху, а корни высосали всю воду, которая была необходима другим. Под ними толстый слой опавшей хвои. Здесь больше не растут грибы. Надо было вовремя проредить эту растительность. Природа предоставляет в распоряжение растений всё необходимое, и у них есть способность — которой лишён человек — самостоятельно синтезировать все нужные ей соединения: пожалуйста, дайте мне дюжину химических элементов, и я сама произведу себя и потом, наконец, успокоюсь! Но я, к сожалению, не могу так сказать. Растения мне подсказывают. А мы-то разборчивей, мы ведь не овощи, мы их только едим. Ну, кто возьмётся мне уменьшить кислотность этой почвы? Что, нет добровольцев? Мне понадобятся азот, фосфор, калий. Что, тоже нет? Что же тогда у нас есть для обогащения почвы? Лак для покрытия мебели да шлифовальная машина? Эта женщина еще в состоянии дышать, хотя переполнена чувствами, она не надела дома трусы, а лифчик расстегнула ещё в машине, на парковочной площадке, полная предвкушений и радостных ожиданий, которые даже мешали ей идти, тем более вверх. При этом у неё дрожали пальцы, но дважды её не нужно было об этом просить, она с первого раза поняла и, чуть поколебавшись, приняла это нахальное требование. Кто хочет влезть в её шкуру и совершить это тяжёлое пешее километровое восхождение, тому не придётся платить за вход да ещё и самому поднимать шлагбаум.

Вот она выступает из чащи, женщина, которая не так часто проделывала это, да ещё в таком состоянии. Она выходит, как они договорились с мужчиной, она выламывается неловко — осторожно, не споткнись! (там можно сорваться вниз метров на пятьдесят — семьдесят), — перебравшись через ручей между скалами и старым ледниковым песком, который тут рассыпан всюду, облетев стороной чужеродное животное, которое застыло, причуиваясь к воздуху, она, как нежное насекомое, вытягивает заготовленную нить для сети, так, теперь ещё крючки, воткнуть штекер в подготовленную для этого коробочку и будь что будет. Она говорит: какое счастье, что он здесь, как условились. Я так тебя люблю. Теперь начинаются чудеса, они уже случились, и мы с минуты на минуту ждём новых, которые нас сделают, быть может, ещё счастливее, или прямо сейчас, в это мгновение, явится новое чудо, как мы условились. Но это чудо старое, только переодетое по-новому. Женщина, которая смогла убедить мужчину встретиться с ней здесь и сейчас, заставила его вздрогнуть — пусть лишь на краткий миг, на одно мгновение, когда он ещё не успел сказать ни слова, а она их наговорила уже множество, но я не хочу приводить их здесь, — она заставила его вздрогнуть своими словами и своим видом (он не был оснащён, чтобы выцарапывать её из-за стены, за которой она забаррикадировалась, но она сейчас сама падёт, эта глупая стена между ними), когда она сразу, не успел он и рукой шевельнуть, вытащила блузку из стилизованной баварской юбки и закинула вверх расстёгнутый лифчик. Он висел только на бретельках, которым, в принципе, больше нечего было делать, и теперь оказался под подбородком, как странного кроя воротник, и вот они — что, никогда не видел? — тяжёлые груди, обе разом вывалились, в аккурат в распахе национального наряда. Женщина была хорошо подогрета за последние несколько дней; но, будто смущаясь и уклоняясь от взгляда и тем самым как раз и притягивая его к себе, она выпала из своего сосуда, всем кушаньям на диво, ни для чего иного, как быть истреблённой. Она уже сейчас ведёт себя как безумная, от удовольствия, которое ещё только грядёт. Она уже без тормозов. Первым делом она протягивает ему два ломтя мяса в чашах своих ладоней и даёт мужчине указания, хотя совершенно не в её духе такие вульгарные непристойности, она к ним не приучена, но они так и рвутся из неё; итак, она велит ему задрать ей юбку, потому что у неё больше нет свободных рук, да, и, как договорились, на ней нет нижнего белья. Вот видишь. Это оказалось не так уж трудно. Не хочет ли он для начала подробно вникнуть и докопаться до сути, прежде чем войти в неё, и потом, обязательная часть, в качестве исполнения на заданную тему, поговорить о своей любви, ей на ушко, куда он должен нежно дуть, это лучше всего, да, он должен поведать ей о своей любви, чтобы она тем более подробно поведала ему о своей? По крайней мере, уж на это мы могли бы рассчитывать. В конце концов, мы платим за это. Вместо этого мужчина бьёт её, почти любовно, слегка, по щеке, а другой рукой указывает ей, слегка грубовато велит сойти с этой дороги, на которой она стоит, но которой, собственно, нет. Женщина не сразу понимает и всё ещё отговаривается, что больше не может терпеть и поэтому сейчас же, немедленно, здесь, хочет добиться обещанного и желанного под ним, на нём, между ним и Ничто, паря в воздухе, распластавшись на земле, неважно как, главное — здесь и сейчас, как договорились. Пусть бы он хоть раз опередил её и первым стянул свои штаны, пожалуйста, но это она не говорит вслух, это однозначно её фантазия, которую не надо оглашать. Ведь он мог бы прямо здесь, на этой нехоженой тропе в никуда, расстелить её и проникнуть в неё, да никто сюда не придет, никогда, тем более в эту пору, о которой мы условились, когда уже смеркается, и вообще это не дорожка. Давай вниз, на колени, на землю, мне надо, мне надо. Но я тоже хочу, но другое, подожди, так, груди уже совсем распустились, они сейчас — и ещё с каким удовольствием — упадут на твою твёрдую мужскую грудь, а потом они, готовенькие, горяченькие, так и просятся тебе в рот, если ты захочешь опять их укусить; кто не мечтает о том, чтобы ему прямо в рот залетали жареные голуби или что ему больше нравится, пусть хоть свиная отбивная с салатом из огурцов. Так, теперь я швыряю тебе, как договорились, всю эту гору мяса, ты можешь месить его руками, пока не разберёшься в нём, но разгуляться особенно негде. Ты можешь развесить их по сторонам — справа и слева от себя, мои торбы наслаждения, или я могу тебе подуть и потрубить, или ты можешь снова крепко укусить меня, как в прошлый раз, мне ничего не будет, а ведь мы, в конце концов, твёрдо договорились; ну хорошо, груди я сейчас отпущу и брошу тебе, ты их быстренько лови, будем считать, что это хороший корм для собаки в тебе, с которой я уже раз-другой сталкивалась. От неё не убежишь. Но я привыкла к ней, отскулив своё, так быстро, сама от себя не ожидала, она такая кусачая, если её разозлить, собака, что поделаешь, я знаю, я знаю. Я так рада, что ещё могу так возбуждаться для тебя. Теперь у меня руки свободны, я сама могу задрать юбку, до талии. Но это получится, только если мы ляжем. Почему на тебе эти дурацкие спортивные штаны, ведь их надо спустить до колен, чтобы ты мог хоть немного шевелиться, ведь ты постараешься для меня? Мы же заранее договорились, ты ведь вполне мог надеть другие, более практичные и не такие яркие штаны, джинсы например, как всегда. Ах, вон в чём дело, это маскировка, ты ведь якобы пошёл бегать, и вообще, нам надо потом поговорить про вчерашнее. Нам есть о чём поговорить, это фраза из одного отечественного фильма, там альпийская пастушка хранит сладкую тайну и просто изнемогает — скорее бы вырваться в лес. Мне это знакомо. Ну, ты знаешь. Но не сейчас. Рядом с нами стоит бог любви, Амур, и шлёпает нас по голым попкам, потому что ему жалко тратить на нас стрелу на таком близком расстоянии. Да и зачем нам стрела, мы и так влюблены. Смотри, юбку долой, она тебе больше не помеха, и я уже почти взобралась на тебя, видишь, как я умею, раз — и я на вершине. Тебе больше ничего не надо делать. Разве что миллионершу заставить сделать тебя наследником. Ну, держитесь там, наверху. Видели ли вы что-нибудь подобное? Баварская юбка и груди исключительно силой собственной тяжести, про них можно забыть, но внизу, ты только потрогай, там же всё мокрое, просто водоём какой-то, а по берегам заросли, взгляни какие! Как горные сосны, только кудрявые. Ты ведь давно уже хочешь внутрь, Курти, мой Курти, разве я не права, или ты хочешь чего-нибудь другого? Нет. Ничего. Потрогай, какое там у меня болото. Это всё для тебя и из-за тебя. Ведь мы условились, правда? После поговорим. Тут она получает свою вторую, уже более крепкую, затрещину, женщина, и наконец-то начинает, хоть и с запозданием, реветь. Как всегда. Жандарм даже ещё не размахнулся как следует, а она уже завизжала, не дожидаясь второго удара, которого она не видит, наверное потому, что он перед тем действительно впился в её соски, как она сама же и предложила. Она не думала, что он примет её предложение. Это её ошибка. Она снова пришла в сознание из своего яркого оглушения, которое несётся на полной скорости. Потом он столкнул её с себя, эту альпийскую розу; очутившись на земле, она снова покоряется мужчине и, полуголая, подбирая юбку, почти истекая, давно уже больше не хозяйка положения, самая загнанная из гонимых, ещё недавно считавшая себя охотницей, мнившая себя вознесённой на щит Дианы с ментоловым пузырьком, стрелой и луком, она позволяет затолкать себя в молодой сосняк — да это уже целый сосновый лес. Стоя в нём не спрячешься, но в имеющихся обстоятельствах можно будет различить в зарослях лишь тихое движение. А большего там и не будет. Теперь жандарм добровольно сдаётся под натиском женщины и её немного повышенного в ходе вялых, бедных событиями лет веса, как будто сам он и есть почва, зыбкая, мягко уступающая и попадающая в такт бессмысленному лепету природы. И женщина простёрлась на нём. Она влюблена и знает, что такое бывает только даром, или вообще не бывает, или уж за очень большие деньги. Она это получит, разумеется, в подарок. Его член уже стоит тут, браво, как будто он был тут загодя, прежде мужчины. Эластан на него едва налезает, и правильно, надо оставить место для взрыва двух тел. Всё это женщина специально заказала к столу своей жизни и попросила доставить ей на дом, в качестве воскресного обеда. Достаточно звонка — и приходи. Мужчина, конечно, никак не мог ожидать, что его доставят в её тесную каморку и, горяченького, подадут ей к столу, — комната хоть и маленькая, но ого, в ней ещё можно заблудиться, если не ориентируешься. Иногда человек теряет управление, если выбрал не тот вид спорта и не знает, на чём это он стоит. То ли это беговая дорожка тренажёра, то ли кафельный пол, с которого кровь легко стирается? Женщина должна, наконец, указать жандарму, чего она хочет, чтобы он потом мог сделать нечто совсем другое со своей живой, своевольной собственностью. Указывать женщина горазда, ведь она была когда-то среди прочего и учительницей игры на фортепиано, а вот это — палочка, с которой можно странствовать, странствовать, странствовать. Госпожа Герти, пожалуйста, укажите мне, наконец, вот этой палочкой, чего и куда вы хотите. Тогда мы увидим цель, только бы вас не видеть. Кто ещё владеет собой? Больше никто не владеет собой. Это говорит нам телевидение и ещё раз показывает нам, если мы не поняли. К сожалению, поздно. После двадцати трёх часов. Её тело берёт более грубый тон, чем обычно для этой женщины. Ну, это не игра. Жандарм сегодня не особенно в теме, но он старается, потому что должен. Сам он предпочитает другую тему, которую развивает втихую, когда он один: в общественном душе, мужские тела, приятные люди, с которыми не надо держаться учтиво. Прекрасные молодые тела, одно другого лучшее, все без одежды, а без их малышей просто немыслимы, на которых бросаешь тайный взгляд. Он бы носил их на руках, жандарм, а их тела безжизненно болтались бы, свисая то влево, то вправо, — что за дивная, вялая и всё же тяжелая ноша была бы для этого человека! Всё на виду, всё приготовлено мудрой природой и представлено так, будто на собственном теле выношено. Оружие. Можно смотреть на всё, особенно на то, на что нельзя! Вот так всегда. Он бы руками помог, если бы глазами не смог достаточно глубоко заглянуть в чужие тела. Что против них женщина? Она грязная. Как рыбзавод. Пополнять собой её тело — и не нужно, и нежелательно. Обязательно от этого тела что-нибудь к тебе прилипнет, чего уже никогда не отмоешь. Жандарм любит тайком разглядывать изображения голых молодых мужчин, которые он купил вдали от своих мест, целый журнальчик, из которого члены будто выглядывают хитровато и смотрят на тебя, лоснясь, как змеи, пружиня, как стальные рессоры. Об этих молодых мужчинах он и думает сейчас, он каждого знает по имени, написанному под снимком. Может, это и ненастоящие имена. Позвонить этим мужчинам наверняка нельзя. Да в этом и необходимости нет, у него и так всё встанет, лежит ли перед ним женщина, предлагая себя или нет, силясь ли быть кроткой или страстной. И то и другое годится. Нужно и можно и то и другое. Он бы её разорвал в клочья, эту женщину. Украшенный, как бойцовый петух, своим маленьким красным шлемом, его член входит в Герти, потому что она этого хочет, но он бы лучше пошёл куда в другое место. Но раз уж он стоит, то не так уж скоро может пойти, пока всё здесь снова не пройдёт. Ах, уже прошло? Пожалуйста, вот ведь ворота, там, где обычно, и, как всегда, они настежь, как на гумне, и мы молотим человеческую плоть за обе щёки. И музыки не надо. Мужчина ничего не хочет слышать, он уже наслушался всего, его не проведёшь. Пусть всё пройдёт, он двинется своей дорогой дальше. Мужчине всё это по сути безразлично, ему нужна только суть, основа, почва, остальное он отбросит. А что, у Герти в кармане был плеер, по которому она услушивалась Моцартом? Именно он вылетает и скользит по скалам вниз. Он нам не нужен. Да, только теперь он замечает. когда аппарат уже летит: он действительно был у неё в кармане, и одна из пробок так и осталась торчать у неё в ухе с самого восхождения, но аппарат она уже давно выключила. Жаль, а то была бы радость сернам. Штепсель у неё тоже выскочил, и аппарат молча падает с камня на камень. Женщина уделяет этому мало внимания. Она всё ещё пытается, горячо сжимая, поглаживая, потягивая, вертя и крутя, сделать так, чтобы мужчина наконец перешёл на длину её волны, по которой они совсем одни, но вместе смогли бы уплыть — в эфир, в бесконечность, потому что вся вселенная принадлежит им, пока они хотят, но сегодня лишь в то время, о котором мы условились. Давай, Курти. Давай деньги, Герти. Любящие. Они принадлежат друг другу, в конце концов, и в любое другое время. На все времена. Женщина перестаёт существовать и живёт только через него. Её срамные губы приподнимаются как по команде, он входит, и губы удовлетворённо смыкаются за ним. Что это, никак шум? Он отпрянул и прислушивается, — любимый, послушай, слушают ушами или наушниками, но не членом же. Отклонения от неё и от её темы эта женщина не может потерпеть. Её душа зарывается, задыхаясь, пыхтя, со стоном, в его душу. Земля летит. Мы своего добились: яма разверста. Женщина отрывает его руку от его собственного полового органа, который, как-никак, прирос к нему, тут не может быть никаких разночтений. Зато ей никак не терпится, чтобы он наконец начал, и потом это должно длиться очень долго и проходить очень нежно. Она всовывает себе собственноручно то, что ей передали из рук в руки, остального мужчину подхватывает под задницу, обнажает оба ряда своих зубов и с криком забивает его в себя ритмично, хоть поначалу и нерешительно, а потом всё горячее раз за разом, ведь чувством ритма она не обделена, но это её ритм, не его. Но именно этим аллюром, её, не своим, мужчина и должен мчаться дальше, в то же время оставаясь здесь, и потом вообще никогда не уходить от неё. Уйти от неё: нет, он не сделает этого. Я верю, и я вижу, к их удовольствию, такие люди становятся как безумные, например эта женщина, но в чём тут кроется удовольствие, я и теперь всё ещё не понимаю. Я сниму эти показания с себя и передам дальше, если найду их. Она есть, эта искра любви, только нужно её как следует раздуть, но не раздавить, чтобы в следующий раз он не ушёл с другой, искрой. Когда любишь, то всё гораздо красивее, но и страшнее, женщина это знает, наверное потому, что тут речь идёт о духовном, разве нет? Нет, о чём речь! И речи быть не может. Только потом, когда снова успокоишься, сможешь обо всём судить и к суженому прильнёшь куда придётся. Но до этого четверть часа или двадцать минут, или сколько там это длится, жестокая битва их чресл, измолотившая её внутри до чавканья, до невольного крика — не то боли, не то наслаждения, — который ей пришлось исторгнуть, хотела она того или нет. Она не хотела. Ей и нельзя было. А то ещё взбредёт какому-нибудь прохожему посмотреть, что там такое. Ему пришлось закрыть ей рот рукой, иначе она спугнёт зверей и других спортсменов своими воплями и погонит их прямиком на себя. А нам это ни к чему. Да нет здесь никого, любимый. Все отправились на покой или упокоились. Устраивать такое на природе — ещё станет для неё привычным, боится мужчина, которому больше нравится делать это у неё дома. Так сказать, ухаживать за домом, нет, мы так не скажем. Там он чувствует себя уверенно и защищённо, потому что дом скоро перейдёт к нему. А здесь, в глуши, ему почти боязно, нет, всё-таки нет, но радости мало, тут легко измараться, и жена дома что-нибудь заподозрит. Нет, не надо. Эта женщина — обуза. Мука. Ему бы, может, хотелось сегодня обойтись с ней грубо и взять её сзади, чего она не любит, чтобы отучить её командовать им. Вот здесь, мол, да, и здесь тоже, а там не надо, пожалуйста, не надо, там она не хочет. Тогда она, может, хоть на время обойдётся без него? Ах нет, ах нет. Да что ты как сахарная, а? Но хотя бы утихает наконец. Он принимается за неё не спеша, мужчина, ведь время есть. Уж он её убедит, обследовав её зад с того хода, который никем не охраняется, что боль не то слово, когда человек страдает. Для этого нет слов. В нос ему ударит аромат, который он не очень любит. Теперь он в красивом лесу, он хозяин положения, неважно какого, он грубо переворачивает Герти на живот и лишь теперь даёт ей возможность покричать, но только приглушённо. Если уж она так хочет, то пожалуйста, вот тебе почва и все основания для этого. Нет, основание больше любит он. Вершин с него довольно. Или он только на пути к вершине? Как, неужто она только что попросила его перестать? Что, уже сейчас? Но ведь он только начал. Так не особенно хорошо, Курти, я себе это не так представляла, по-другому было бы лучше. Не хочешь ли ты опять спереди, чтобы я могла на тебя смотреть? Я так люблю на тебя смотреть, в твои дивные голубые глаза. Нет. Так я не хочу. Я хочу по-другому. Я хочу так и так. Ведь сейчас мужчина мог бы поработить целый народ, медленно и основательно, и если за ним дело встало, он это всегда успеет сделать. Нет. Теперь он не остановится. Через полчаса уже будет темно, хоть глаз выколи, и газеты не увидят, как целый народ трепещет перед ним. Великое событие, из грязи в князи, как недавно в Ишгле, где снег закаменел и восстал против людей, потому что они злоупотребляли им в своё удовольствие. Минус десять градусов, и джаз-банд стоит колом позади объявленной девичьей группы — ужасно громкоголосые девчонки, кто бы они ни были. На следующей неделе будет всемирно известная группа парней. Мы больше не сможем читать газеты и не узнаем, что с нами будет, если снег превратится в бетон и соберётся в одном месте, где ему вообще нечего делать. Тут не до поцелуев. Ликованием это тоже не назовёшь — то, что здесь делает женщина, которая попыталась поважничать, но мужчина прижал её мордой в сухую колючую хвою и там повозил её всласть, отполировал так, что всякой дряни ей набилось и в рот, и в нос, о, и даже в глаза. Он ещё пожалеет об этом, надеется она, что он презрел мои гениталии, хоть и любит меня, но ужо я ему покажу, он у меня узнает, я заставлю его любить все мои гениталии, и чтить их, и всякий раз помогать им раскрыться. Откашливаясь и отплёвываясь, невольно вскидывая задницу кверху и извиваясь, тело приходит в движение, а мысли уходят, пока мужчина небрежным ударом кулака в поясницу снова не усмирил свою весеннюю жертву, на сей раз окончательно укротив, и она замерла и притихла. Она подлежит его распоряжению как женщина, но зато где и когда, распоряжается она, всё-таки хоть что-то, нет, ничего. Ведь не может она сейчас что-нибудь вынуть и предписать ему, что он должен с ней сделать, и главное — где. И как долго? Столько, сколько мне подойдёт. Но ты мне не подходишь, ты мне тесновата. Это: пожалуйста, перестань, я больше не могу — не может как следует выйти из её рта, поскольку он крепко давит на её затылок, и она может пока что предаваться лишь беспокойному ожиданию и непроизвольным вздрагиваниям от его щипков, верчению и подмахиванию, пока он, наконец, не кончит. Скоро даже кровь потекла. Ну, ничего, переживёт, дома у нас есть хорошая мазь для ран, годится и для кожи, и для слизистой оболочки, всегда пригодится, особенно с тех пор, как мы знаем этого человека, но всё это уже не так красиво, как они договаривались и как она себе представляла. Нет, на сей раз кончилось совсем некрасиво, поскольку женщина не кончила, она почти без сознания — эй, очнись! — но всё же потом, когда женщина подведёт баланс, она ещё будет довольна таким его концом и тем, что он её хотя бы не убил. Может, в другой раз. Человек ведь выдержит многое, иногда я даже думаю — всё, но бывает самое худшее, а именно: когда не получаешь всё, чего хочешь. Эта ужасная резь между ягодицами тоже была ей не очень приятна, суммирует женщина, калькулятор которой только пощёлкивает, но мужчина, кажется, даже не слышит этого. Женщина подбивает бабки, а прихода никакого — как это может быть? Конечно, любовь и страсть, с которой они оба не могли совладать, и страсть сорвала своих хозяев и унесла с собой, как наводнение прошлым летом, но лишь на полдороги, а вторую половину она оставила на следующий год, но за год дорогу так и не отремонтировали. Бессилие, которое в общине, как и среди людей, не следует путать с бездействием. Между тем грянули другие времена, или вы так не считаете? Разве вы знаете времена, когда женщины сами определяют, чего они хотят, когда, и где, и как, и почему, и главное — куда они хотят пойти? Найдётся в нём хоть тайная жалость, думает эта женщина, должна же она где-то быть, а? Может, полузадушенная, потому что она давеча так несдержанно и неизящно набросилась на этого мужчину? Но что ей было делать, если она в его присутствии просто не может сдержаться? Что, за деревьями я не вижу леса? Лес-то я вижу, но не знаю, как отсюда выбраться. Нет, никого этому мужчине не жаль, даже тайно. Но он хотя бы не суетлив, это надо признать. Для некоторых время тянется слишком медленно. Они хотят получить сжатую краткую версию времени, чтобы потом можно было дольше наслаждаться бесконечностью, вечностью блаженства. По крайней мере, говна этот человек давно уже не боится, это я могу вам гарантировать. Ему достаточно часто приходилось обтирать собственную мать или ещё откуда-нибудь отскребать его или убирать с пола. Разве бы у него так стоял член, если бы он не любил это делать хоть чуточку, думает женщина, чутко чувствуя, как он в это время, сильно содрогаясь, изливается в неё и потом, к счастью, быстро уменьшается и сам выскальзывает наружу. Ни звука, кроме одышки. Ну вот. Разве он не рад своему успеху, за который он перед этим так долго боролся с собой и с ней? Разве он не чувствует блаженной усталости и не хотел бы наконец стать чуть нежнее? Во всяком случае, его хватка у неё на затылке ослабевает, мужчина со вздохом валится на неё рыхлым тюком — к сожалению, всем своим весом на её спину. Становится ясно, что, пока он не отдышится, её груди будут вбетонированы в землю, а дыхание будет сильно затруднено. Но у неё ещё хватает дыхания и места с правом голоса, чтобы тихо, но детально огласить следующее, чего она не могла сдержать, всё это вырвалось из неё, — может ли она задать один вопрос? Вроде бы Габи пропала, так я слышала. Но разве ты вчера не отвёз её сразу домой? Я знаю, естественно, где она была вчера и с кем, и что мне теперь прикажешь с этим делать? Тебе только на руку, что она сбежала и теперь у тебя есть только я. Куда ты с ней потом поехал? Почему ты не отвёз её домой? Ты-то знаешь, где она. Ты снова повадишься к ней ездить, когда она вернётся, и каждое утро будешь отвозить её в офис? Не думай, я всё знаю! Я знаю это давно. Однажды я даже ехала за вами. Где она теперь? Раз она не вернулась домой. Я знаю точно, что ты забирал её почти каждое утро. Она всем говорит, что ездит ранним автобусом или поездом, но каждое утро едет на свою фирму с тобой, я это слышала. Я слышала как факт, нет, как слух, будто она собирает использованные билеты своих коллег и сдаёт их для возмещения расходов. Это говорит её подруга и другие тоже. Кое-кто в деревне про это знает. Так что если вдруг какая проверка, им этого будет достаточно. Ведь это же обман. Или ещё хуже. Они же сразу заметят, что кодовые цифры на билетах, которые она сдала, пробиты на совсем других станциях или даже на других маршрутах. Я долго об этом думала. Как она могла пойти на такое. Ты видел её последним. Или ты её куда-то потом отвёз? Эй! Не бей меня больше, никогда меня не бей, или уж не по лицу, у меня же везде остались отпечатки твоих рук и хвои, ведь если у меня появится синяк, все заметят. Нет, мне-то от этого ничего, но всё-таки лучше, если бы ты меня не бил, а довольствовался моей любовью. Да. Я тебя люблю. Ты тоже меня любишь. Другие ведь ничего не знают. Они же не видят нас ночью, у меня. Ведь невозможно так притворяться! Ни один человек не сможет. Ты тоже меня любишь, я знаю, я знаю это. Собственно, меня больше нет, только тебя стало больше. Я бы с радостью поговорила об этом с кем-нибудь из близких, но у меня никого нет. Ты у меня один. Ты меня любишь, хоть немного да любишь, а кого любят, тому не дадут пропасть. Наверное, каждому из нас двоих нужно больше места, не только в наших телах, где достаточно тесно, как я только что снова заметила. Нам нужно больше времени и места для нас обоих. Мой дом решил бы эту проблему. Я совершенно с тобой согласна. Давай съедемся. Пожалуйста. Если я запланирую какие-то перемены, я сразу же дам тебе знать. Но что я хотела бы изменить? Я хочу изменить то, что ты всегда возвращаешься домой, к своей жене. Я хочу, чтобы ты всегда оставался со мной. Если ты спросишь меня о самых интимных чувствах, я отвечу, что в этом отношении я не хотела бы ничего менять. Пусть бы всё оставалось как есть. Лишь бы ты был всегда со мной. Тогда бы я по тебе не тосковала, я бы постоянно ощущала твоё присутствие. И если тебя долго не будет, я тепло укутаюсь в расстояние между нами и буду тебя ждать. И на том спасибо. Нам нечего особенно проматывать, но кое-что мы можем себе позволить. Это я могу тебе обещать. Вот что я хотела тебе сказать и теперь сказала. Я день и ночь тоскую по тебе. Смотри, как к нам предупредительна природа, она пропускает нас вперёд, прежде чем наступит ночь и не будет видно ни зги. И сама погружается в землю.

5

Люди бы очень на меня рассердились, если бы узнали, что я тут ими начиняю колбасу и вывешиваю на всеобщее обозрение, но совсем без тела — штанам держаться не на чем. Занавес опустился. Молодую женщину поглотила земля, хотя это никакая не земля. Такую шутку, пусть и невесёлую, с её телом сыграла вода. Там сейчас Габи вступает в точно согласованный с водой симбиоз из растений и животных, с каждым видом по отдельности. Ах, если бы выбор был побольше, то виды были бы получше! Поскольку защита этого человеководного симбиоза играет ключевую роль, если люди хотят предохранить себя и свой вид, естественно, тоже, но в первую очередь предохраниться. Для этого они должны — что потребует больших трудов, но должно быть, чтобы человечество не погибло, — защищать и все другие виды, поскольку существует этот чувствительный базис симбиоза, который находится под особенной угрозой в болотах, топях, прудах и заливных лугах. В отличие от них эта юная женщина уже мертва— неудача высшего сорта, когда жизнь обрывается преждевременно. Кто и что сделал не так? Кто злодей? Вы это знаете, я знаю тоже, зачем же ещё спрашивать. Юн человек лишь однажды, но некоторые остаются вечно юными, потому что для них не существует «потом». На этом они сэкономили. В лице жизни у них был зловещий противник, который в данном случае их победил.

Вот и расклеивай теперь по столбам объявления с модельным фото Габи. Машины проносятся мимо, видят объявление на столбе, резко тормозят и подъезжают ближе, поскольку у их владельцев взыграло любопытство, готовя головоломку идущим следом автомобилям. Остатки их голов они смогут потом забрать в госпитале или в службе буксировки, где они их, по протоколу, снова разыщут. Хорошо, что мы пустили в дом фотографа, теперь у нас хоть что-то осталось от этой хорошенькой девушки. Она такая красивая, что аж противно, по крайней мере на фото, а под ним глубокая выемка, пропасть, отделяющая её от нас, старших; увидев такое, самому хочется помолодеть да так и остаться. Выемка указывает на что-то, но не на эту строительную фирму в районном городе, где Габи проходила обучение. На снимке видна невидимая печать фирмы, хотя фото сигнализирует наблюдателю скорее о праздности, как и большинство фотографий, вы не находите? Может, дело в одежде, однако посыл этого снимка — фиктивный, рот готов к поцелую, но не с тем, кто хотел бы прочитать распечатанные на принтере строки, хотя печать отличная. Хорошо этой девушке, она будто создана для поцелуев. Но всё позади. Согласно правилам, банковский счёт теперь закрыт, включая и владелицу. Вы с этим не согласны? Тогда вы должны всё изложить на стол в газетной форме. Из вашего согласия мы исходим по умолчанию и автоматически спишем всё с вашего счёта.

Мать Габи раненой тигрицей мечется по квартире, беспомощная, как овца. Разве у неё нет друга, в Германии, к которому она рвалась? Она же как раз была перед прыжком в новую жизнь, перед ней уже открывался путь для разбега, залитый солнцем, а под солнцем — обетованное ледяное озеро, в которое она, уж конечно, приземлится. Конец ледника, его язык, который посверкивает или сникает, смотря по погоде, блестит у неё перед глазами; мне не кажется прочным то место, где она хочет приземлиться. Выглядит как ослепительный отпускной рай, но станет с высокой степенью вероятности, как многие озёра, лишь резервуаром пресной воды или морем слёз. Но сейчас в её, матери, облике есть что-то от судьи: как она взвешивает на весах правосудия, что же могла натворить её дочь, в какие тяжкие она пустилась и во что ввязалась. Где она? Если б знать. Мать же собственноручно нашла для Габи этого очаровательного друга, у которого ей разрешалось даже ночевать. Что за кодированные данные, спрятанные в компьютере? Для последующей расшифровки? Мать ведь знает все данные. Она же их и задала, в конце концов, собственноручно. Что дадут многомесячные допросы более чем двух тысяч свидетелей, даже если одних только следователей приставлено к делу двадцать штук? Что они смогут разузнать! Что проку записывать тысячи автомобильных номеров! Почему Габи сбежала — если это так? Я имею в виду, если она вообще сбежала. Ведь её друг ещё здесь и опять моет свою машину. Мобильная мебель отполирована до блеска. Нет, друг тоже не знает ничего определённого. Он приходит навестить мать сразу после занятий, салится за кухонный стол с таким видом, будто мог бы, спасибо, и постоять. Берёт чашку кофе с таким видом, будто мог бы и чаю выпить из крышки своего плеера. Говорит о своей исчезнувшей подруге так, будто её здесь и не было никогда. Ничего не знает так, будто мог бы и знать что-нибудь. Она простая и честная — вот слова, которым его обучили в высшем техническом учебном заведении, когда проходили электронную коммутацию, которая, по крайней мере, никогда сама не разомкнётся, пока не грянет гром и не ударит молния. Но что делать, чтобы электрическая цепь наконец замкнулась? Это надо поставить лабораторный опыт. Сейчас ток течёт в одном направлении так, как будто он с таким же успехом мог бы течь и в обратном. Электроны рады, что они свободные и никто их ни к чему не принуждает, но мы ведь можем с ними и по-другому — правда, наш преподаватель пока не смог добиться, чтобы мы это смогли. Друг Габи со своими сокурсниками как раз паяет электронный отпиратель дверей, но дверь пока что остаётся запертой, переключательная схема никак не берёт на себя управление электронами, переключательная схема, задача которой сводится к тому, чтобы оказывать электронам наименьшее сопротивление. Этого хотела бы и наша молодёжь: никакого сопротивления их планам! Эти электроны, чего они только не устраивают между собой! Никакому человеку такое и не выдумать, однако он умудряется это использовать в своих целях. Они пускаются в путь только в том случае, если на другом его конце есть пространство, менее заполненное ими. В противном случае они предпочитают оставаться дома. Отрицательно заряженные, в соответствии с их природой, они постоянно стремятся, в отличие от меня, к позитивному. С них можно всегда взять пример (из: Муффлер, Эберих. Электроника для детей, том 276, изд. седьмое, испр.) и решить его. И отпиратель дверей, кажется, запер сейчас ученику и небо, до которого было рукой подать. Его комната в родительском доме, а также новая, уже выплаченная собственная квартирка, какое-то время не будут больше пылесоситься, не будут больше готовиться маленькие закуски, никто больше не выберет его президентом своего мирка и не будет вырезать для него статьи из автомобильных журналов и наклеивать в тетрадь на колечках, и рай на земле, цель его вечерних выходов буквально каждую субботу, он теперь не скоро снова почтит своим посещением. О чём он ещё не догадывается. Другой мужчина и Габи? Исключено. Это не может быть другой мужчина, а даже если и другой, то он не может быть сейчас с ней, потому что он её совсем не знает. Это только пересуды завистливых подружек. Их не надо принимать за чистую монету, за них ничего не дашь, потому что назад тебе никто ничего не вернёт. Нечего. Габи была открытая книга для её друга, застеклённое окно, то есть достойное обрамление для него. Что она первосортная обманщица — если это подтвердится, — мы и представить себе не могли, единодушно говорят мать и друг. Мы всегда знали каждый её шаг, и если друг мыл машину, она сидела или стояла рядом и, если лето, показывала ноги, а если зима, то ничего не показывала и, если спрашивали, не рассказывала ничего особенного, а то и вовсе ни за что не отвечала. Она не знала, что она чувствует, если не хотела. Ну да, она чувствовала себя в чём-то ущемлённой, хорошо, мы признаём это. Квартире, за которую её мать тоже внесла первый взнос, она не придавала большого значения, а друг придавал. Молодой человек не помнит, что он чувствовал до того, как увидел фото нового «феррари» и нашего Шуми, засевшего в нём, как пробка. Состав личности Габи был как на сортировочной станции: он хоть и двигался, но это не приводило ни к чему, что вело бы за её пределы, вдаль, в счастливую страну. В Австрию. Прямо в неё. Нет. Всякий раз лишь туда-сюда, неважно откуда. Вид всегда отсутствующий, хоть она и была дома; стоящий на столе сосуд, то освещённый солнцем, то погружённый в тень, как в череду приливов и отливов. Омой меня, но не намочи, причём поверх высшей отметки подъёма воды. Стоп, там же больше не водятся водоросли, но всё же охота погрузить ступни глубже, ещё глубже, совсем до конца. Всем хочется больше и больше — неважно чего. Что в воду упало, то пропало, особенно когда уровень воды колеблется в зависимости от сезона. Тихо покоится озеро, кто покоится в нём? Отложения ила, песка, глины, осыпей и девушки, которая затоплена водой, — вот кто покоится в нём, т. е. если девушка залегает не слишком глубоко. Другими словами, для понимания читателей, в лабораторном пространстве между сушей и водой: если книга — то уж, пожалуйста, хорошая! Нечто подобное была Габи: ясно, что в ней есть. Ну, не знаю. Можно то и дело брать её в руки, эту книгу, и никогда не скучно её читать, где бы ни раскрыл, но чаще всего в двуспальной кровати из IКЕА, которую её друг, опять же, получил в подарок от родителей (конечно, каждый должен что-то давать, иначе это были бы не мы, это были бы другие), всякий раз свежезастеленной для себя и подруги. Иначе бы ничего не было. Её ресурсы на будущее, пока они не растрачены, использовались равномерно, ибо ресурсы в принципе неотъемлемы, хоть и неумножимы. Что я хотела этим сказать: если человек здесь, то пусть тут и остаётся, потому что, если он уйдёт, его никто не сможет заменить. Можно взять себе другого, но этого, точно такого, уже не найдёшь. Потому что у всех других, которые как он, очень многое не так. Боже мой, как нам наполнить страницы содержанием, если мы самое простое слово не можем в простоте сказать! Это комплексная задача — сберечь и сохранить людей, и потренироваться можно на природе. Естественно, это потребует сиюминутных решений, которые выведут нас на далеко идущие следствия, но по большей части нет, поскольку потребуется сто тысяч лет, пока следствие дойдёт до вывода, что не следовало сжигать старые башмаки в печи, потому что они отравили и погубили всю окружающую среду. Лучше разжигать людей красивым телом и приятным лицом, скоростной машиной и весёлой телевизионной программой. Всё это было у Габи, и что это ей дало? Ничего. Какой она ни была располагающей к разговору — а ответа никакого! — особенно на этом славном фото, что здесь висит, когда ждёшь рейсового автобуса, то мимо не пройдёшь, и многим людям, которые пришли загодя, ничего другого не остаётся, как основательно разглядывать это фото, больше им нечего делать, и автобус от них не уйдёт, ведь они нарочно пришли загодя. Все знают Габи живьём, но по четверти часа таращатся на её фото. Стоит на секунду отвернуться — и что-нибудь пропустишь. Хотя все они хорошо знают Габи в лицо — ведь она здесь выросла, — на фото она кажется им незнакомой. В ней здесь есть что-то легкомысленное, нескромное, что кажется людям нахальным. Здесь показывается совсем другая сторона, которую в жизни не замечали. С другой стороны, такой облик им хорошо знаком по журналам (запрокинутая голова и её лицо, которое она всё ещё сохраняет, на моём снимке оно сверху, а если нет, то вы держите газету вверх ногами или смотрите на что-то другое, а не на человека на странице пять «Кроненцайтунг», но ведь это же та голая женщина, разве нет? Боже мой, чему это вы смотрите в лицо, да лицо ли это вообще?), и то, что Габи скорее раз-, чем одета на фото, кажется им нормальным с тех пор, как у них есть телеэкраны, то есть уже несколько десятилетий. Там люди не только целиком разоблачаются. Они разоблачают и своих партнёров, а потом они выворачиваются, чтобы можно было увидеть их и изнутри — что они действительно абсолютно пустые. А то бы им не поверили. Тела за это время стали такими нескромными, всюду пролезут, чтобы раздеться ещё быстрее. Такая давка! В магазине одежды «Бауэр» каждый понедельник первые пятеро, добежавшие до кассы совершенно голыми, смогут бесплатно одеться на пять тысяч австрийских шиллингов, так что поторопитесь, вам срочно необходимо полное обновление. Но некоторых, к сожалению, не замечают. Хоть на них не меньше кричащего, чем на остальных. Такая хорошенькая девушка, Габи. Её наконец нашли, её надо снова доставить сюда, а никто пока об этом не знает. Всё идёт медленно, после обычного ожидания начинается рутинный поиск того, кого потеряли, и некий жандарм по службе слышит об этом, но не знает ничего, то есть всё; старается принимать всё всерьёз, надеется, что сможет хотя бы сыграть серьёзность, если понадобится, но по-настоящему ему это не удаётся. Теперь он делает перед коллегами мрачное лицо. Его спрашивают, да, как и большинство из них, он знал эту Габи в лицо, коллеги знают, хорошенькая девушка. В принципе они не знают ничего. Они не знают, что Габи покоится на основании озера, а это не очень глубоко. Да, мысли иногда глубоки, но основания, которые толкают кого-то на преступление, часто неглубоки. Жандарм что-то вроде проводника на местности, только никогда не стал бы водить баб в лопухи, если бы это не сулило ему выгоду. Вот он, смотрите, как бы случайно трётся об этого младшего коллегу, переодевается вплотную позади него, вроде бы невзначай. Коллега уже наполовину стянул рубашку через голову, ничего не видит и не может защититься — попался в свою одежду, как рыба в сеть, руки у него подняты, бёдра у него узкие, и на них красные прыщики — вот это я и называю плотью, как раз в её недостатках. Такое наслаждение — как бы ненароком прижать слегка набухший член к левому бедру младшего, словно штемпель, чтобы он расчухал и смог хотя бы наружно прочувствовать хорошую форму предмета.

Мы в любом случае возвращаемся назад: рутинный поиск пропавшей. Компьютеры прочёсывают свои огромные скопления данных и сводят людей, незнакомых друг с другом, в нерасчленимые союзы на экране. Так вот они где, все местные нарушители морали! Скорей сюда, пожалуйста, они уже наготове в этой машине, готовые к потреблению государством, некоторых из них мы в последнее время выпустили, а некоторых нет, некоторые детоубийцы снова попадают под защиту государственного канцлера и неумолимо преследуются Йоргом, всю их жизнь, нет, не этим государственным канцлером, а другим. Кого ещё не засадили пожизненно, а перед тем ещё не кастрировали и/или не убили? В этом районе наберётся несколько таких, но не много, считая и известных эксгибиционистов, которые, по крайней мере в начальной фазе их хобби, безобидны. Но мы их всё равно перепроверим, поработаем как следует, перед тем как пойти перекусить или смениться. Но девушка и без того снова объявится, это ясно. Мы будем над этим работать, чтобы это произошло как можно скорее и без проволочек и чтобы она была не слишком изношенной, девушка, когда её подхватят, как чью-то шутку, быстро, пока мы её не забыли, пока она не приелась и в конце концов совсем не отошла, как вода в озере. Никаких признаков чего-то подобного я пока не вижу. Я усмиряю свой гнев на убийц; порядок на территории надо поддерживать, нет, нам не наплевать на общественные деревья и кусты, и нам не наплевать под навесами автобусных остановок или на стены чужих домов, этот инструмент, понятия не имеем какой, служит постепенному преодолению региональных диспаритетов в экономической и экологической части, а это значит, что всё когда-то вернётся на круги своя в царстве животных и растении и что не наше — долой, а что наше — подать сюда немедленно, быстро! Габи одна из нас, урождённая из многообразия сложных живых существ, нет, одна из сложного многообразия всех живых существ и живой природы. Но то, что она уже стала частью неживой природы, этого мы пока не можем себе представить, нам для этого потребуется иллюстрация. Где взять так, чтоб не украсть. А что крутая тёлка пропала из стада, ну, так они, в конечном счёте, все есть жертвенные телицы, и ведь не настолько же рано, э-э, чтобы нарушился обменный процесс между живыми существами и мёртвыми, а с ним и экосистема. Итак, нам не придётся представлять себе что-то уж совсем ужасное. На сей раз нет. На следующий опять же. Пусть исчезнут хоть миллионы живых существ, пожалуйста, мы к этому притерпелись, а вот чтобы одно живое существо — это нет, надо было дать ей ещё кого-нибудь за компанию, посмотрим, кто у нас тут есть в запасе. Вредные организмы, например, у нас всегда в наличии, и что мы с ними делаем? Мы следим за тем, чтобы не причинить вред природе и не нанести ущерб народному хозяйству. Природное хозяйство мы щадим, а домашнее нет, мы покупаем для него новые чистящие средства с антибактериальной добавкой, которая вам убьёт в аккурат девяносто девять процентов всех бактерий, но последний неубиваемый процент оставит на развод. Но поскольку она чувствует, что в ней что-то разведено и раствор можно не только помешать, но он сам способен помешать, иначе для чего все его способности и возможности, — это ей сильно мешает. Можно, как уже говорилось, что-то разрушить или что-то натворить. Одна эта бацилла, эта нежелательная приезжая, которая осталась на жительство, может теперь без помех размножаться, поскольку у неё больше нет конкурентов и большие способности к выживанию. Итак, дадим этому грудничку новенькое воспаление лёгких, а этому ученику водительских курсов, который никогда не моет руки, щедрую порцию кишечного гриппа. Да-да, химические средства следует применять избирательно лишь в самых необходимых пропорциях, а лучше вообще не применять. Эта отдельно взятая девушка, которая не сохранилась в живых, пала жертвой избирательно действующего убийцы, который как таковой не хочет быть узнанным, разве что это уж совсем необходимо, когда кто-то захочет увидеть его паспорт (но коллеги же все знают, кто есть кто! Они тайком покупают у него, в специально отведённой теневой зоне, часы и украшения, и голова у них не болит), который преследовал этим высшие цели. Нет, я знаю не всё, на что он нацелился. И буду благодарна за подсказку. Собственность сама по себе ещё не причина для жалоб, за исключением тех случаев, когда кто-то её оспаривает. Тогда он подаёт жалобу на нарушение права собственности, и кто знает, что из этого выгорит, а что будет застраховано от пожара. Что, если листья весной распустятся и кто-то их обломает? Тогда и весне не бывать? А при чём тут собственность вообще, о чём вы говорите, бог с вами! Весна хоть и есть, но никому не принадлежит. Собственность в настоящий момент ещё покрыта одной женщиной, которая сейчас (если бы можно было, я бы сказала так: она низко надвинула на глаза сама себя, чтобы прохожие не сразу её узнали) топчется в своей раскрытой двери и опускает очи долу, потому что мужчина опять не явился на условленную встречу и, судя по всему, вообще стал обманывать её в последнее время. Секс, правда, неподдельный, она хочет его так или иначе, но лучше иначе. Из остального многое в упадке, и надо привести его в порядок. Худшая версия правды гласит: этот человек её не любит, ведь кого любят, тому не дадут пропасть. Или дадут? Нет, этого не может быть. Если кого-то или что-то любят, то всегда поставят в холодильник на потом, если больше нет аппетита. Ведь не хочешь, чтоб оно пропало и его пришлось выбросить. Любимого человека не бросают, а берегут, чтобы можно было и завтра, и послезавтра вкушать чудесное тело его. Иисус. Ах, не спите, не спите ночами! Я это уже не раз говорила. Не может быть, чтоб он меня обманывал, с давних пор, с молоденькой. Спрашивается: кто тут старший из нас, где нам приклонить наши головы, напоённые поликолором! Сколько раз уже она хотела расстаться, женщина, но тут же заболевала от этого. Она хотела встретить кого-нибудь ещё, сделать другой выбор, но разве он у неё есть, думает женщина средних лет, глядя в даль улицы, по которой громко, но негармонично топают женщины, вышедшие за покупками, матери с колясками и маленькими детьми в резиновых сапогах — да уж, действительно, какая тут фисгармония, просто серая деревенская улица. Время торопит. И она снова пускает в действие свои локти, женщина, ведь она уже не так молода, как сама себя сделала, ибо творить позволено, к сожалению, лишь одному Господу Богу. Мужчине. Разумеется. Подчистить дату в паспорте — кто же будет это делать! Госпожа Дагмар Коллер будет это делать, но её поймают.

Между тем есть настоятельная потребность во вмешательстве медицины, но вмешался совсем другой, который обнаружил её на перекрёстке дорог в машине, остановил, вскрыл и удалил, даже без местного обезболивания. Лишил её всех прав. Кто бы мог подумать. Нам нужно что-нибудь выписать. Поэтому мы рано или поздно идём к нотариусу. У людей, которые не сидят на месте, а действуют, неважно как и чем, есть первый выбор, и выбирают они того, кто им нравится. Он говорит правду, он приличный, спортивный, чистоплотный и деятельный и выгодно отличается от того, кто им не так нравится, хотя он тоже приличный, спортивный, чистоплотный и деятельный. Но по нему это, к сожалению, не видно. К счастью, выбирают только того, по кому всё видно, прежде всего — что он твёрдо стоит на ногах, но ещё твёрже сидит в своём «порше». Приличные и справные. И неутомимые. В чём их секрет? Не знаю, иначе бы разнесла. Может, мы хотим обмануться, потому что и сами всегда всех обманываем, — я хотела сказать: всегда, когда для этого предоставляется случай. Эта женщина, например, стерилизовалась, в чём она откровенно признаётся, хотя теперь у неё больше не может быть детей. Она не хочет иметь детей и никогда не хотела, потому что сама дитя и хочет быть для мужчины ребёнком. Другой ребёнок только помешал бы. Другая, Габи, почти ещё ребёнок, тоже только мешала. Что является доказательством. Чего? Кому? Неважно, кто бы он ни был, сейчас его обстреливают из хлопушек, он уже едет на карнавал в Виллах или смотрит его по телевизору и чувствует себя в этих краях в своей среде. У каждого своя среда обитания, некоторые живут в озере, нет, этого вы не можете сказать, тоже мне писательница, если кто-то спит в озере, это ещё не значит, что он там живёт. Вы же видели надувную лодку. Габи живёт в комнате мансарды с фотографиями на стенах, зверятами и фотомоделями, и то и другое опубликовано, а дальше всё зависит от того, кто их использует и куда внедряет. Главное — внедрить и использовать, чтобы чувствовать себя хорошо. Любая праздношатающаяся снежинка, пока летит, может сказать, что предвкушает мягкую посадку, но после этого сразу же тает. Не успев стать даже каплей в море.

Решающей деталью, которую никто не видит или видит каждый, но не обращает на неё внимания, была машина, которая в холодные сумерки прошедшей зимы, до того как пришла весна и стало не до сна, почти каждое утро стояла, припаркованная у самой автобусной остановки. За рулём с высокой степенью вероятности ждал мужчина, который уже полгода тайком подвозил Габи в районный город к её фирме, а иногда, если позволяло его рабочее время, привозил и обратно. Наверняка большую половину этих поездок, расстояние довольно короткое, девушка проделала с этим неизвестным, о других поездках, ночных, безумных от удовольствия, мы далее не хотим заводить речь, иначе мы заморочимся, пытаясь представить, как они там приставлялись и прикладывались. Габи, должно быть, обманывала мать и друга. Другие не обманывались на её счёт, но никогда не говорили об этом. Никто об этом не знал, будем придерживаться такой официальной версии. В одной из этих поездок — если подойти ближе, увидишь больше — у Габи, когда она, может быть, сильно достала мужчину, которого хотела лишь побаловать, в зобу дыханье спёрло. Так не годится. Хоть немножко-то надо дышать! Пришлось оказать на неё давление, потому что Габи, избалованная ласками, совсем распоясалась. Язык, гортань, сонная артерия, лёгкие привыкли выступать на публике. Если им в этом отказать из благих побуждений, чтобы оставить человека наедине с его дыханием, эти двое последних выдохнутся в своём честолюбии обеспечить работу тела. Они издеваются над остальным телом, кричат ему: без нас ты ничто и никто. Можешь попробовать, это не возбраняется, но ты рухнешь, дорогое тело, и поднять тебя можно будет лишь с трудом, или, если ты Бог воскресший, то обнаружится это, самое позднее, к тому времени, когда женщины отвалят камень и поднимут вопль. Но если ты Бог, то в нас ты не нуждаешься. Кислород отводится от мозга, и мозговые русла мелеют, условия окружающей среды в мыслительном биотопе радикально меняются. Кто думает, что богатые видами симбиозы от мысли и задуманного становятся стабильнее, тот в принципе прав, но не всегда. Максимизация числа мыслей в таком проекте, как этот, не обязательно должна быть целью стремления, если вас удивляет, что здесь, в этом местечке, вы находите так мало мыслей. Уж вам придётся поискать! Да и зачем их много. Важно какие, и важно ещё проанализировать мои мысли на предмет роли, какую они играют в моём мозгу, ибо моему мозгу всё быстро наскучивает и он давно уже хочет затеять что-нибудь новенькое. И ещё надо подумать, какие стратегии из тех, что заполнили мою мозговую камеру, должны выступить на первый план, чтобы они могли достойно заступить на моё место, а я, в свою очередь, могла прилично заступиться за живущих здесь или бывших живущих людей. Чем многообразнее телефильмы, которые я опорожняю в мою головёнку, тем больше число видов организмов, урожай которых я смогу потом снять с моего письменного стола и с банка. Я беру себе мёртвое и делаю из него жизнь. Потом я велю себе её искусно приготовить. Ну, может быть, придётся ещё и газеты дополнительно почитать. Спасибо, я с удовольствием, это всегда окупается. Здесь, например, я уже многие страницы списала оттуда, но пока ещё не увязала всё это. Я всегда удивляюсь, как доверчиво естество жизни раскрывается мне, но потом я тут же всё-таки захлопываю дверь. Это мелко нарезанная охота за фактами, вы только начните, вы больше ничего не найдёте, потому что я расчленю труп, и тогда у меня его сегодня больше не получишь, если ещё добавить высокоэффективный очиститель канализационных стоков «Пастор Панди», британский продукт. Теперь и следа не осталось, как от глазуньи из двух яиц перед этим. О боже, теперь мне на голову выпали туманные намёки одной из подруг Габи, которая день-два назад задумчиво смотрела в небо (такой хорошенькой, как Габи, она никогда не смотрелась и поэтому всегда распыляла вокруг себя какую-то муть из упаковки l’Oréal, чтобы её нельзя было толком рассмотреть), и она сказала что-то злопыхательское, что, например, никак не могло бы появиться в истории Марии. Эта девушка теперь тяжёлой поступью топает, благо путь свободен, по жизни подруги, мучаясь выбором, что бы взять из этой жизни, чтобы с большей пользой для себя: приятный, спокойный, верный мужчина, дети, собственный дом, отпуск, — и тогда она делает смутный намёк в направлении. которое пока ещё закрыто для нашего взгляда. Мы ничего не видим. Этот намёк вспомнится лишь потом, когда и другие на него укажут, как солнце, которое вечером светит назад, прежде чем окончательно опуститься к другой половине земного шара, где у людей уже земля под ногами горит и им уже не терпится наконец иметь солнце у себя над головой.

Чья же это машина — слушательницы водительских курсов? Коллеги по предприятию, пожалуйста, выйдите вперёд и говорите громко и отчётливо в этот микрофон, чтобы и наши служащие слышали. Ну, говорю я вам, это был световой эффект, когда Габи входила в бюро: казалось, она носит драгоценности из бриллиантов, казалось, она купается в солнце или напитана им. Хоть выжимай. Только матерью она ещё не была, а всем остальным уже — и принцессой карнавала, и принцессой праздника урожая, — правда, что из того? Я бы с удовольствием описала, что за блеск царил в пивной под музыку из радио, где постоянные посетители заглядывали в свои кружки, потускневшие от постоянного мытья и потому неспособные отдать назад ни одного лучика. В этом, наверное, кроется причина того, что люди за столами для постоянных клиентов обычно не имеют ни проблеска мысли о чём бы то ни было. Такая хорошенькая девушка, Габи, как будто она не из здешних. Она часто смеялась, разве что к концу уже не так. И на краю умывального стола в дамском туалете лежит продолговатая косметичка, в которой губная помада, контурный карандаш и тушь для ресниц, они делали её ещё красивее, Габи, и маленькое колечко с горным хрусталём, дружеский подарок друга, тоже вносило свой вклад; когда она тихо опускала голову, волосы красиво гладили плечи, и то немногое время, которое она получала от кого-нибудь в подарок, она праздно тратила на себя одну, как будто у всех людей есть столько же времени на себя и, соответственно, они могут взять его себе, что потом гарантированно видно по результату. Это написано на кассе в супермаркетах «Билла», где продают временную штукатурку: тени для век, питательные кремы, даже пластырь для чистки пор. Всё это должно иметь глубинный эффект, хотя большинство людей предпочитают мелководье и болтают, покупая себе бархатный обод для волос, о том, что они хотели бы посмотреть тот или иной мюзикл. Растения и животные зависят друг от друга, и какие тени для век подойдут к какому цвету лица, зависит, естественно, тоже от того и другого, и они при некотором старании могут наилучшим образом сработаться, если только им позволит природа, по возможности заручившись помощью косметики. И она это делает! Всегда. Извольте, входите и сделайте невидимыми мои неровности и прыщики! Неважно, чего они хотят, эти краски, мы пустим их на нашу кожу, в соответствии с рекомендациями, и мы спустим фосфаты в наши водоёмы, хотя нам это категорически не рекомендовалось. У Габи была тайна, ну что ж, у природы тоже свои тайны. Сегодня не разгуляешься с этим типом почвы, который находится на краю водоёмов. Завтра она погуляет с другим типом. Но с кем же загуляла Габи, если не со своим официальным другом из технического лицея? Никто не знает этого. Но ведь кто-то же есть. Никто не знает, сколько есть на земле форм существования воды, но многие хотели бы знать, поскольку виндсёрфинг, катание на моторных лодках, хождение под парусом и плавание — их хобби. И об этой молодой соседке из нашей среды никто ничего не знал подробнее? Ветер ужасно обращается с водой, сто метров — и там уж поджидает смерть, поглядывает на часы и позванивает своей косой. А где в это время Габи, об этом спрашивают себя другие, которые уже начали сильно нервничать. Их не так много. Друг и мать сидят друг против друга и соревнуются в банальности, лишь бы не возникло молчания. О чём им говорить между собой, кроме как о Габи? Мать тем временем думает только о своём друге в Германии, когда она сможет туда поехать и что он скажет. Они, мать и друг Габи, соревнуются также в солетти, которые всегда наготове. Это мне очень кстати, иначе пришлось бы выдумывать что-то другое. Друг впадает в задумчивость и молчит о том, как часто у него встаёт член при виде Габи, хотя он ещё не управился с едой, а порножурнальчик опорожнён ещё только наполовину; к сожалению, её сейчас нет. Наверное, сбежала, и дом как вымер. Царит пустота, которую молодой человек не может заполнить своими незрелыми мыслями. Едва он вошёл в дом, как его охватила странная робость, он просит природу сегодня вытравить из его мыслей вожделение к подруге, но толком не знает почему. Мысли ведь вольные. Он хочет сегодня думать о ней нежно, даже с претензией на духовные запросы, но духовные запросы ограничиваются посещением кино в районном городе, и некому предъявить претензии. Будет ли она ещё когда-нибудь держать его член у самого основания, как в прошлый раз, медленно поглаживая его вверх, до конца, где крепко зажимает его? Она говорит, ей страшно, она совсем не хочет смотреть, но он терпелив и может подождать, когда она снова сделает это, и снова, как он ей показал. Главное, она ведёт себя покорно и снова впускает его в себя и даже немножко шевелит бёдрами. Мечта, скажу я вам! Если бы вы и я вместе были домом, мы бы сейчас рухнули. Габи по своей природе не очень-то взрывная, но бутылка вина способна творить чудеса. Он недавно зашёл на минутку в её комнату, друг, открыл платяной шкаф, сам не зная зачем, понюхал её одежду, побрякал одним-двумя тоненькими золотыми браслетами на комоде, прислушался: ничего. Шкаф словно заснул. Всё прибрано. Кажется, вы что-то говорили о сути отсутствия? Нет? Скажите ей, что я её ищу! Как здесь тихо. Все две тысячи плюшевых зверят довольны, как всегда, своей красотой и тем, с какой любовью их выбирала хозяйка, каждого в отдельности, должно быть, собирала годами, вот почему у них такой самодовольный вид. Комнате пора кончать с темнотой по углам, а? Ведь всё же в порядке, а? Студент-техник открывает дверцы и других шкафов. Как будто Габи могла спрятаться и просидеть в шкафу двое суток. Водное хозяйство Земли продолжает усердно полоскать чашки, а люди, разбазаривающие воду, их вечно разворовывают — видимо, у них не хватает. Не все дома. О боже, это плохо, и, кроме того, это уже было. Извините, я часто сама за собой не поспеваю, во всяком случае многие ландшафты живут водой, вспомните об озёрах Каринтии и об озёрах соляных пещер, об этой сокровищнице, где надёжно окопались богатые, которые всегда выбирают свободу и на выборах голосуют за Партию свободы Австрии. По ним можно сверять часы. Мать тянется к сигарете, сегодня это уже пятнадцатая, они благотворно действуют на неё и успокоят, если Габи и дальше не отыщется. Бронхи матери дают о себе знать, но мы их не слушаем. Воды, из которой состоит человек, так много, что и после смерти его не надо класть в воду, — ни воду к воде, ни прах к праху. Я считаю, это излишне. Обследование грунтовых вод в лёгких матери показало бы: более чем достаточно, самое позднее через десять лет здесь можно будет разводить раков и бросать в овощное рагу по-лейпцигски, но мы тогда будем уже мёртвые, и нам не доведётся его отведать. Теперь мать плачет, и ей нужен новый носовой платок, потому что этот уже не впитывает и не сохраняет. Что уж говорить о земной почве, а тем более о моём жёстком диске, который я так хорошо отформатировала, буквально сровняв с землёй! От них можно бессовестно требовать всего, в простоте нашей.

Люди идут дальше своим путём и едут своей дорогой. Не слыхали ли они о Габи? Знать не знаем ничего. Одна женщина, прямо не знаю какая досужая, вышла из своего дома и тоже не знает зачем. Разумеется, она уже слышала новости, ещё два дня назад, но она помалкивает, потому что её никто не спрашивает. Она в этих краях всё ещё чужая, посторонняя. Приезжая. Сегодня утром она снова хочет быть одной и к тому же единственной, кому поклоняются, что ей видится приятнее, чем есть на самом деле. Я ей это говорю уже годами, но толку никакого. Позади неё заносится принаряженный дом, который хотел размять себе ноги, но невзначай помял человеку коленку, который стоит теперь перед ним и сам себя обнимает за плечи так, что руки на груди перекрестились. Ладони будто подпирают плечи. Теперь придётся человеку три недели, не вставая, сторожить постель строгого режима. Вчера эта женщина ждала от мужчины ещё большей дикости, ну хотя бы не меньшей, чем получила позавчера в горах, но мужчина больше не показывался целый день и вот ещё уже целых полдня. Другая женщина? О, Иисусе, что мне делать, с кем мне теперь это делать, если не с кем? Этот мужчина думал, что она любит деликатность, скрытую рекламу, например, но в качестве образца у него была только реклама Пальмерса, я считаю, она достаточно деликатная, там все тела видны почти до основания бытия; нет основания быть завистливыми, мои дорогие дамы, радуйтесь, что вы вообще есть на свете! Неужто вы действительно хотите, чтобы каждый мог заглянуть ещё и в ваши мысли? Во время рекламы эта женщина часто наскоро готовит себе лёгкую закуску на кухне, летом она сама делает даже шоколадное мороженое! И когда она снова возвращается, ей хочется, чтобы в этом мужчине взыграла дикость. Прямо на месте! Она знает, на каком месте. Там оно чувствительное. Кому ей теперь выплакаться? У неё никого нет, и поэтому она выклянчивает у мужчины семью, чтобы она снова могла выговориться и вы…баться на чём свет стоит. Долго-то он не простоит. Но у мужчины есть ещё дома жена. Ту он должен ради этой оставить, той и так хорошо в её доме. Его жене он нужен не так, как этой женщине. Сегодня мы прихорошимся, и завтра тоже. Ради этого женщина любит и жертвует, как она в детстве научилась у монастырских сестёр Христа ради. Или она должна этого мужчину отпустить? Если она этого не сделает, он всё равно рано или поздно от неё сбежит. Она не может его удержать. Но если она сейчас проявит силу воли и отпустит мужчину назад к его семье — у него ведь уже внучок, — то он, может, по своей воле снова вернётся к ней, самое позднее — когда все эти персоны, по отдельности, умрут, а? А если она сейчас проявит силу, чтобы открыть эту баночку жемчужных луковиц, то ей будет дарована милость, и хлеб не покажется таким пресным, как в прошлый раз, когда она приготовила для него бутерброды с разными сортами колбасы. Колбаса немного скисла, это ясно, она, наверное, расстроилась, перед тем как её подали к столу, — или это только желудок женщины расстроился? Колбаса опять зацвела. Бережёного Бог бережёт, мы её выбросим и купим новую, всё выбросим и купим всё новое. Женщине неохота идти сейчас в лавку, она боится пропустить своего возлюбленного в эти десять минут. Оставим эту колбасу на бутербродах, сверху посыплем паприкой, не очень сильно, а то его желудок будет недоволен, как грешник в преисподней, где, на мой вкус, тоже горьковато, я уже опять вся мокрая. Только бы он больше не вернулся к Габи, это было бы слишком для этой женщины. Была бы она ещё не так молода, Габи. Была бы она старше, чем эта женщина, но тогда бы это была уже не Габи, а кто-то другой. Где же она? Любовь — это не только глубокое уважение к другому, идущее изнутри, его ещё надо уметь показать. Ей надо постараться. А мужчина разве неспособен показать свои чувства? Разве не обидно, что отрезвление приходит всякий раз ещё до того, как протрезвеешь? Три бутылки абрикосового шампанского из Вахау, он его любит, оно такое приятно-сладкое. Она предпочитает шампанское отдельно, абрикосы отдельно, однако не навязывает ему свой более тонкий вкус. Курт настоящий профи. Недавно он позвонил. Это я. Сейчас же приезжай на наше место в горы. Я тоже приеду. Ты поняла? Да, конечно, мы были там позавчера, и ещё много раз за последнее лето, разве ты забыла? Горный ветер уже ревёт от ярости, что женщина не намерена придерживаться этой договорённости. Что это с ней? Чего она копается у дома и ждёт, хотя давно должна быть в другом месте? Куда ей велено прибыть? Он ведь уже на пути туда в своих кроссовках, на ревущем весеннем ветру. Чего же она тянет? Или у неё есть причины? Ведь не боится же она? Странно. Она всегда делает то, что он велит, и тело её мигом раскрывается настежь и задирает вверх все жалюзи, правда, ещё до того как оно заслышит знакомые шаги, жалюзи надо опустить. Правильно. Я уже слышу, как срывается нижнее бельё, словно голос во мне, — наверное, у меня дурное предчувствие. Дом. Дом — это его всё, его цель, его одно и единственное, догадывается она, читает у него на лбу в моменты прозрения, хоть его и нет здесь. Но потом снова сомневается в себе и в своих наблюдениях. Он одним своим появлением прогоняет эти мысли, и они удаляются, обиженные. А он принимается возиться с этим домом, изучает все детали и подробности, будто хочет довести его до оргазма. Что вы хотите, это нежный, потентный мужчина, он исполнит дому все его тайные желания. Новые ставни? Пожалуйста, вот тебе! Кухонный пол кажется тусклым и безрадостным? Сейчас. Тут же появляется шериф, который он сам и есть. Женщина рядом со своим домом кажется себе маленькой и неприглядной. Она ревниво наблюдает за мужчиной, как он исследует все уголки и закоулки. Так любовно он никогда не раздвигал её срамные губы, как эти стеклянные раздвижные двери перед книжными полками с классиками. Могу себе представить. Перед её внутренним взором мужчина лежит, прижавшись к земле, как зверь, поглядывая на неё снизу вверх, а она милостиво разрешает ему встать и поднять к ней голову. О боже, он смотрит совсем в другую сторону, глупое животное! Не почудился ли ему шум, не хлопает ли входная дверь оттого, что плохо притворена, — хочешь, я тебе завтра починю её? А вот чтоб к ногам возлюбленной — нет, этого нет. Приходится ей выпустить любимого из рук на сегодня в надежде, что завтра она снова возьмёт его в руки там, где положила. Почему она не отправляется в горы? Немного движения ей не повредит. Сегодня она необъяснимым образом не может это, хотя у неё всегда влажные мысли, когда она открывает свой мозговой сундучок, чтобы извлечь оттуда одну из них, живую, сочащуюся, извивающуюся, скользкую, и алчно сомкнуть вокруг неё свой рот. Кто должен всё это проглотить? Она! Она может на сей раз в виде исключения всё это проглотить, он ей на сей раз разрешает. А обычно нет. Но почему Габи два дня назад не вернулась домой? Женщина слышала это отовсюду из бьющих из земли источников, для которых нет больше удержу. Эти источники уже не запечатаешь. Где же она, Габи, где она? Без понятия. Последний раз он был так нежен и внимателен с женщиной, его единственной любимой, поскольку Габи не в счёт, она до трёх не может сосчитать, бедная мышка. Женщина теперь хочет, чтобы он набросился на неё, сорвал с неё одежду или задрал вверх, как бывало, и с аппетитом впился бы в её гениталии, как в толстый сандвич, как бывало; но, когда он потом это делает, это опять не по ней, потому что больно, когда он основательно исследует её осадки и испарения и затем впитывает их в себя, чтобы в природе вновь возобладал порядок. Порядок как в этом доме. Да, у нас есть несколько видов размножения: вегетативное почкованием или, пожалуйста вам, мы можем и по-другому — неполовым путём, через споры, но можно, конечно, и половым, слиянием двух зародышевых клеток, двух ядерных половинок, — к счастью, это не всякий раз ведёт к катастрофе, хотя природа всегда охоча до катастроф. И она всегда любит, женщина, когда он с ней делает нечто такое. Это её природа. Но не очень любит, когда он причиняет её телу боль, неприятный вкус, изводит дюжину бумажных носовых платков, придав им неприятный запах, или забивает её фильтр дерьмом, вместо того чтобы просто ей вставить. С ним получается как с водорослями: если они сильно разрастаются, возникает густая, вонючая масса, как на озере. Женщина не хочет брать с него пример, хотя с удовольствием была бы такой же бездонной. Хотя бы раз в неделю он должен ей это делать, даже при всей своей мужской занятости. Остальные дни недели мы свободны и можем отдохнуть. Если бы он время от времени не распяливал её своими жёсткими пальцами, ей бы чего-то недоставало. Вода! Пожалуйста, вот у нас известняк. Он всё пропускает. Для неё существует лишь он. Для неё существует лишь он. Её соски напрягаются, как будто должны тянуть небольшую тележку. Они болят, но он держался с ней в последнее время иногда скучающе и рассеянно, она должна себе признаться, и я с ней соглашусь. И почему? Исключительно из-за Габи. Как только он её увидит, его глаза загораются и он весь возбуждается. Это природный феномен, который всегда можно описать, но который редко приходится наблюдать. Больше ему нельзя встречаться с Габи. Иначе с домом выйдет облом. Женщина ведь невзыскательная, даже не такая взыскательная, как так называемые индикаторные растения, раз уж мы на природе, которые очень придирчивы — к сожалению, часто к нам. При том что ценность этого вида растений как индикатора тем выше, чем специфичнее их требования. Этим можно воспользоваться, чтобы исследовать качество дна или найти воду. Нет, лучше пусть это сделают его руки, какое мне дело до этих индикаторных растений, ведь они только и могут показать, что я уже больше не молода и не так нравлюсь ему, как бы мне хотелось, думает женщина. Претензии она может предъявлять только потому, что у неё есть дом, а не потому, что она сама всё ещё тут. Без её дома она бы ничего не стоила в качестве показателя. Она была бы как часы без стрелки, она бы никогда не смогла показать воду, по ней никогда нельзя было бы судить о степени влажности, да этим бы никто и не интересовался. Да-да, природа, она требует своих прав, но получает их только после того, как ангажированные люди поработают на неё как минимум лет пятьдесят. Влага, что сейчас сочится из женщины, указывает на нарушенное равновесие, поскольку мужчина, как ей кажется, уже давно не приходил, прошло дня два, так подолгу он не отсутствовал никогда. Нет, он уже не раз отсутствовал подолгу. Как она могла забыть, что он хотел с ней встретиться на их обычном месте? Ей уже давно пора туда. Странно. Что-то в ней говорит «нет». Лучше она теперь будет висеть на окне, как гардина, и выглядывать, прикрывшись, не придёт ли он. Но как он может прийти, если он уже поднимается медленно в гору и сейчас находится на полпути? В последний раз, когда он был здесь, он уехал с Габи, это женщина знает определённо, ведь она сама видела. Потом он отвёз её, вроде бы, домой. Тогда где же она сейчас? Разве она выходила ещё раз? На обратном пути он, собственно, должен был бы ненадолго завернуть к женщине, чтобы увидеть её и ей показаться, чтобы успокоить, утешить, вы…бать, мало ли чего ещё сделать, но он больше так и не появился у неё. Он только раз позвонил и потом ещё раз, которым она сейчас пренебрегла. Перед тем как ему уехать, Габи уже сидела, голова её, ещё до того как машина тронулась, бессильно поникла под тяжестью волос с пассажирского сиденья на его колени, где его член уже стопудово стоял, так что старшая в миг этого угрожающего отъезда совершенно потеряла голову. Когда он уходил (перед тем ещё проверив дверь подвала, заперта ли), застегнув молнию, готовую тут же снова разойтись, она вцепилась в него, всхлипывая, умоляя, надеясь, что он наконец поймёт, что с ней не всё в порядке и он должен её починить, ведь она так любит его, она любит его так, что каждому ребёнку в деревне это известно, только ему нет. Пожалуйста, вернись! С этим кошмаром их засекреченности пора кончать. Но чтобы кончить, он должен сперва прийти и как следует начать спереди и с самого начала. Но он смылся и смылится окончательно, если она потребует от него решения. Но чтобы потребовать от него решения, надо, чтобы он сперва явился. Но он не является. Он ушёл. Она не осмеливается позвонить ему домой, ведь к телефону снова подойдет его жена, тупая и упорная, как танк «леопард», после того как его наконец стало можно поставлять в Турцию и человек двести как минимум начистили из-за него друг другу морды. В ту ночь, когда Габи была отгружена домой, женщина не спала ни секунды. Теперь она смирилась и тихо стоит себе. Если кто-нибудь проходит мимо, она делает вид, что исследует что-то снаружи от окна — может, грязь, может, плесневой грибок или облупившееся место. Она водит пальцами по стене, будто расписывает её. Дом — это всё, что она может предложить; мы не можем тешить себя напрасной надеждой, маленькие, а также большие дети всегда хотят получать подарки, это у них общее. Она ведь не обижается, когда он шлёпает её по заднице ладонью или приготовленным для этого жезлом, наоборот, ей даже нравится, если недолго, долго ей не выдержать; более сильного контакта не могли бы заключить между собой два человека, один из которых сильнее другого, потому что в противном случае другой прошил бы его насквозь и вышел с другой стороны. Женщину злит, что она находит это захватывающим, когда он вторгается в неё сзади. Хоть она и боялась этого и долго против этого возражала. Пока не расслабятся мускулы, ему приходится довольно долго и довольно сильно драть её, после этого она дня два-три не может нормально сидеть. Все женщины, включая и её, стремятся к первозданным чувствам, но потом оказывается, что, вместо того чтобы наслаждаться, он неутомимо ищет своё первое здание, которое в будущем должно принадлежать ему. Может, его много били в детстве? Надо почитать специальные книги, чтобы разобраться в этом. Женщина всё хочет понять в этом мужчине и простить, иначе не будет никакой радости. Она ищет мужчину, который готов и в состоянии связать себя с ней, помочь ей нести тяготы жизни и, естественно, исполнять её сексуальные желания. Да. Чтобы можно было снова позволить себе простое — любовь, знакомую любому животному, но животное, даже наше, далеко не всегда и не исключительно признаёт нас в качестве своего господина. Израсходовав себя в ней, мужчина тут же уходит домой, за исключением тех случаев, когда надо что-то починить (она уже несколько раз нарочно что-нибудь ломала, чтобы он остался подольше!), — как будто должен вернуться в другое место, чтобы найти себя там. Так она себе представляет, потому что уже прочитала об этом несколько книг. Он идёт бегать в горы. Она уже думает: только бы он не зашёл к другой! Что угодно, только не это. А во всём прочем женщина позволяет ему любую радость, когда спит — в своей собственной тишине, в своих собственных испарениях и своём собственном блеске, которого у неё нет. Нам наверняка потребуется судья. Исходным пунктом нам будут служить слабые места этой женщины, потому что через них мы сможем управлять её личностью. Это будет делать судья, и он придёт в недоумение. Тем не менее, ему придётся огласить приговор: она совершенно определённо принадлежит к так называемому слабому полу. Это очень удобно, думаю я. Женщину можно купить уже приправленную, и останется только поставить её в духовку. Сколько уже умерло, даже мужчин, что уж случится с этой одной, какая нам разница.