Алчность: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

1

Жандарм Курт Яниш сегодня опять смотрел на фотографию, где его отец, полковник Яниш, — тридцать лет назад — отдаёт честь королю. Гляди-ка, отец как стоял, так и стоит, навытяжку не получается, несмотря на восторг, что-то мешает, что-то слабое и робкое в плечах так и клонит его в поклон — да что же это, не на что опереться? Видно, преклонение перед монархом сильнее муштры. В сыне сейчас мало чего от должностного лица: стоя в спортивной куртке перед зеркальным шкафом, он укрощает своё тело, разминаясь перед пробежкой. Отец ещё нёс службу — хоть с опущенными плечами, зато с хваткими руками он влачил её по пыльным просёлкам, к разбитым машинам. Сын, может, более многосторонний и тоже умеет отдавать приказы, его внешность возбуждает во мне интерес: слегка угловатое лицо, по которому мысли, у других людей такие вальяжные, лишь пугливо прошмыгивают. Да. Но если бы тут присутствовала воля, на что бы он её употребил? Лодка в дрейфе, светофор на автоматическом режиме и подолгу горит зелёным, тонкое отличие от других людей растёт.

Между тем жандармом полностью овладела своего рода страсть, которая приходит незаметно, но потом её замечают даже соседи (удивляясь побегам в саду перед домом, которые незнамо откуда взялись, — не мог же он их купить!). Иной раз кто-нибудь заглянет через плечо в книгу земельного кадастра, которую жандарм пытается замаскировать под книгу жизни. Сейчас он прицелился, цель себе он уже высмотрел. Вёсла подняты, удочки закинуты. Сети: поставлены. Может, изначально в жандарме было место для разумного, доброго, вечного? Видный и с виду беспечный мужчина, жандарм, из тех, что так нравятся нам, женщинам. Есть с чем поработать. Мужчины потчуют женщин враньём не только ради достижения мира во всём мире, а чтобы поставить их в зависимость от себя, тогда как женщины способны предложить им нечто лучшее — все свои мысли и чувства и ещё много чего из разноцветной тёплой шерсти. Ведь ясно же, что мы так и останемся чужими, особенно те из старшего поколения, кто не так уж много повидал сквозь узкие аварийные люки тела. Мы, алчущие любви дамы, к сожалению, не знаем этого жандарма лично (цвет сельской дороги топчется у своей оперативной машины, а нас там нет). Не беспокойтесь, я всё устрою: чтобы не навредить вашему маленькому любовному счастью, которое, как и всякое счастье, зиждется на обмане, я возьму весь рассказ на себя. Не перебивайте меня! Я вижу, тела пока не могут предотвратить войну между собой. И эта решимость в мужчине, которую я уже чувствую, пока по-настоящему не знает своей цели, но я знаю, что она давно её ищет и найдёт в самом скоропортящемся продукте — челов. теле. Тот, кто познал самого себя, тут же хочет чего-то от другого, но и другие тоже чего-то хотят.

Между тем оба уже умерли — король и его военачальник и охранник, отец жандарма, который тогда гордо направлял приплясывающие чёрные вагоны от главного вокзала Граца (государственный визит проходил по железной дороге из Вены через Земмеринг) по заранее определённому маршруту через мост Мурбрюкке, а после без околичностей спровадил их в цейхгауз, куда богатые люди столетиями отдавали на хранение свои железные доспехи. Как можно ненавидеть жизнь, как раз думает сын, объедок с отцовского стола, и подставляет лицо горному ветру. Высоко наверху можно разглядеть через окно его мансарды маленькую кормушку для лесной дичи, куда тычутся мягкие носы, обладатели и обладательницы которых позднее будут пристрелены, — многие из них, только не матки, которые в эту пору ещё защищены своим материнством. А другие одиноки. Даже звери порой ищут — хотя кто они такие! — близости другого, и сам жандарм не прочь пообщаться с народом в харчевне, попутно занимаясь мелким побочным бизнесом (с часами и золотом — лучше в районном городе! Где тебя не так знают). Поэтому многие считают его хорошим товарищем, у которого можно подешевле купить подержанные строительные инструменты, а заодно и стройматериалы. Но если он честно въедет внутрь себя, он обнаружит там такие потёмки, что и не поймёшь, куда попал. Не удивительно, что время от времени, примерно раз в месяц, он устраивает внутри себя иллюминацию путём воинственного, но неупорядоченного пьянства. Коллеги не видят эту тьму в своём приятеле, разве что порой догадываются о ней, а их жёны, у которых на это есть особое чутьё и сильная тяга, влекущая их туда очертя голову, не хотят в эту тьму верить. Кто всё познаёт только через чтение, пусть будет добр сделать это прямо сейчас.

Мне примерещилось или действительно здесь несколько лет назад нашли что-то необъяснимое? Что я увижу, если разверну эту старую газету? Вот слабо светится личико под нижними ветвями елей, подобно маленькой луне; оно о чём-то говорит, но больше не может ничего сказать, потому что тяжёлая рука сдавила горло, одежда сорвана, черты лица потрясены; путь, который, быть может, приветливо раскрылся бы, стоило его об этом попросить, теперь восстал и воспротивился — когда тебя вырывают с корнем и швыряют так, что комочки земли отлетают. Так, где там наш мешок с юмором, который только что был тут, ещё во время составления полицейского протокола? Где гумус для пюре? Джинсы, в которые, казалось, уже ничего не втиснешь, трещат по швам, юбка взлетает вверх, снова падает с неба на землю, превращается, дико противясь, поскольку не для того скроена, в мешок, под которым скрывается лицо женщины. Так, и где нам теперь поставить штамп, подтверждающий, что она, полная разносторонних интересов, испытывавшая недостаток только в сне, потому что она — противоположность сну, крайняя активность, прошла весь курс бытия до самых корешков нервных волокон и полностью отвергла его?

Иногда жандарма бесит, что деревенские его совсем не знают, а ведь он старался, его первоначальным камуфляжем были мягкость и приветливость, и тогда он снова долго пьёт, бывает, что и один. Женщины, на земельные владения которых он когда-то положил глаз, уже распробовали почву у него под ногами — и между ног, — так что теперь у него земля под ногами горит. Такой энергичный, крупный мужчина, способный замутить какое угодно событие. Избранница, которая перед этим довольно долго пролежала в витрине, так что многие успели на неё посмотреть, но никто так и не взял, теперь топчется на одном месте: на квадратном метре у телефона, и тот уже весь истёрся под ней, а ещё у неё протоптанная дорожка до двери и пышная кровать, которая, вместе с новым атласным бельём, была куплена в районном городе специально для двоих. И больше она знать ничего не хочет.

Ненавидеть — нехорошо, но только когда вы мне конкретно скажете кого, я смогу точно сказать, хорошо это или плохо. Некоторым это даёт энергию, необходимую им, как шоколадка «Марс», ведущая своё происхождение прямиком от бога войны и низвергающаяся в глубь фигуры человека, пока та не расползётся. Иному пилоту уже и катапультированием не спастись. Но, злобствуя, можно дожить и до старости. Это помогает прогнать время, которое и без того удирает со всех ног, как только завидит нас. Каждый ведь считает, что он среди своих, если попадёт на внешне приветливого, который облечён постом и разоблачает женщин, которые потом без ума от него. Зачем же ненавидеть, кроме как в войну, которая сейчас опять разразилась и которая всему в нас, а это много, в зависимости от ярости противника, даёт выход и которая может утихнуть только за счёт нечеловеческого жизнелюбия и самодельного железного занавеса. Но такого добра на наших складах не припасено, там завалялось только два сверхмягких пуховых одеяла — на случай, если кто-нибудь случайно зайдёт. Зато имеется сколько угодно встречных боевых походов, пока не утрамбуется земля между нами. От дождей и от нашего вожделения на собственность соседа эта почва умягчается. И больше не годится для битв. Но сосед и без боя сдастся, мы ему пригрозим полицией, если он не разберёт стену своего ужасного забора, который портит нам вид. Искренность, старание и жизнерадостность, которые любит демонстрировать жандарм, должны вызывать к нему симпатию со стороны других, но этого товара в запасе мало. Пламя в вояке взвивается высоко, в нём симулируется наша собственная жизнь, но что это за страшная морда озирается из нас? Ни одна душа из нас не озирает жандарма, который сладко спит и видит сны о силе и власти, поскольку этот человек — и напрасно — нам пока не интересен. Вот когда он раздобудет схемы наших коммуникаций и планы наших домов и квартир, тогда всё может быстро измениться. Я надеюсь, мне удастся сделать так, что он ещё и вас осчастливит. Но сомневаюсь, что-то он мне уже не нравится. Меня часто упрекают, что я теряюсь и бросаю своих персонажей ещё до того, как они у меня появляются, потому что, признаться честно, они мне быстро надоедают. Может, как раз сейчас, когда это должностное лицо склонилось над планом чужого строения, который оно выкрало, — может, сейчас оно счастливее нас? И разве это нам интересно?

И всё же я боюсь, что это заинтересует наше сообщество живущих, только если заговорить с ним именем республики, а этого придётся долго ждать. А пока я коротаю время в бесплодных песнопениях. Не всем дано весёлое преображение, хотя, конечно, подснежники, у нас тут весна, и мы ей рады, её землеройные коготки тянутся к земле, будто хотят нагрести её, вместо того чтобы она рано или поздно расстелилась у нас под ногами. Курт Яниш ведь и сам иногда спрашивает себя, откуда берутся эти потёмки (хотя он, в силу своей профессии, имеет право на льготы по оплате электричества, тьма сгущается, и думаешь, не перегорела ли лампочка. Кто же опускает ночью шторы? Лишь тот, кто по утрам боится света дня!). И не может найти ответа. Родители им не пренебрегали, но и не поощряли ни в чём, в том числе и в заботе о его рано проявившейся красоте; кто-нибудь да явится и заавтостопит его, какая-нибудь милая девушка. Кому-то она непременно понадобится — воздушное, светлокудрое, но вместе с тем и крепенькое создание, для которого человек ничто, а жандарм вполне, потому что он её на ходу тренирует. Бог ему дал её вместе с заповедями, чтобы человек снова забыл послушание. Особенно женщины много делают для своей внешности и послушно следуют за идущей на всё индустрией, продукты которой часто противоречат друг другу — иначе зачем бы их было так много? Жандарм редко задумывается о своих поступках, которыми мы намерены заняться, он предпочитает оставаться на поверхности, где он проводит по себе расчёской, протягивая борозды через свои густые русые волосы, словно по скрижалям. Расчёску он перед этим смачивает, тогда волосы как после дождя, от которого следовало бы спрятаться. Теперь жандарм уже и сам добился высокого ранга, и даже его взрослый сын уже на хорошем посту, хоть он и не постовой, где ему, к сожалению, пришлось бы сталкиваться с ведомством отца. Да, и что я ещё хотела сказать: сын уже тоже обзавёлся домиком, супер, хоть он ему пока и не вполне принадлежит, он заключил договор пожизненного содержания. И этот пожизненно содержимый нынешний владелец дома после заключения договора, к сожалению и против ожидания, с переменным успехом, но в общем и целом всё-таки продолжает жить-поживать, хотя, вроде бы, там и места живого не осталось: старая старушка, которая уже и на улицу почти не выходит, хотя обязанность выводить её на улицу, собственно, закреплена за невесткой жандарма, но ведь ей одной со всем не управиться. И отравить её пока нельзя, к примеру листьями ландыша, это было бы преждевременно, пошли бы разговоры в таком ограниченном приходе, и люди бы выстраивались шпалерами (ладно хоть увешанными добрыми плодами!), таким непроходимым частоколом, который, словно сети ловчие, первым делом ограждает татя от самого себя, а уж потом, коли он ничего над собой не сделает, предаёт его правосудию. У сына жандарма есть жена, которая принадлежит Богу и Деве Марии и каждое воскресенье утром, а в остальные дни вечером бескровно жертвует в церкви у дарохранительницы. Так она воспитана, и она по собственной воле решила и впредь добровольно делать это, даже без принуждения со стороны монахинь, которые отшлифовали её, чтобы она, когда придёт пора, без сучка и задоринки прошла в небесные врата. Десять лет назад она родила ребёнка, сына, что является единственным смыслом и целью брака. Была бы ещё дочь, было бы ещё лучше. А чтоб менять подгузники старухе, про то Господь не говорил. Поэтому молодая женщина такая упёртая — воззрения церкви вообще самое прочное, что есть на свете, — и пусть себе старуха спокойно полежит в своём дерьме до вечера, пока не заржавеет, а мы сейчас пойдём к вечерней мессе, придётся ей продержаться до сна — старухе, не церкви, церковь-то держится дольше и в подгузниках не нуждается. Ибо она берёт и берёт и никогда не отдаёт того, что получила. От неё и мы, наверное, научились — нет, мы и до неё умели это. И сын, скажем уж, как его зовут, Эрнст Яниш его зовут, со своей стороны тоже имеет сына, Патрика, но жена принадлежит Богу наполовину, а древняя старуха уже на семь восьмых. По два литра в день заглатывает и хоть бы хны, и попробуй ей не дать — беситься начинает; соответственно и выделяет, если не может попасть в туалет, поскольку он находится этажом ниже, в теперешней квартире жандармских детей, где он нужен гораздо чаще, чем наверху. Не так себе всё это представляла старушка, вверяя свою судьбу в руки официальных лиц. Но я пишу здесь не расследование и не обследование, хотя диагноз «начальная стадия цирроза печени», я думаю, уже поставлен. К тому времени, когда Господь завладеет и последней осьмушкой старухи, он сам будет до такой степени растерян, что прозевает множество грешников. Но неважно. Тогда этот дом целиком перейдёт к жандармскому сыну, наконец-то, и тому уже не придётся делиться ничем, ни с кем, даже с Богом, всё пойдёт в наш карман. А Богу достанутся наши грехи, с него хватит.

Ни один из многообещающих объектов недвижимости, что на примете, а это значительно больше, чем я могу здесь перечислить, в настоящий момент полностью не выплачен, за исключением домика той старухи, которая скоро, если не случится чего-нибудь великого и Господь не явит чуда, преставится. Ради этого вечного блаженства невестка жандарма сделала хороший взнос — в форме ненаглядного сына, который ещё дитя, к детям Господь особенно благоволит. Бог отскабливает его душу в исповеди, священник испытывает её на наличие грязных помыслов и говорит ему, после того как в сумерках души, своём любимом месте, влил в себя одну, пусть мальчик встанет в очередь детишек, где к нему легче будет подобраться; эта шепчущаяся, боксирующая очередь, которую пастор раз в неделю принимает на детской мессе и, натрудив руку, снова отправляет домой, если кто мелет пустое или выбалтывает неприглядную правду. Эти пожитки — просто бич на пути ещё молодого мужчины, который бы срочно воспользовался несколькими ипотеками, чтобы немного себя разгрузить. Для него и шторы уже революционное решение, ему-то самому нужно лишь самое необходимое, так он всегда говорит, а это домо- и землевладения. Во всём прочем он скареден, монтёр, инженер, а его отец ещё скареднее. Жене которого приходится украшать садик отводками, которые она тайком отщипывает из горшков в плодово-ягодном питомнике, не внимая тем предостережениям, которые то и дело происходят в мире нам в назидание. Неужто этот сын человеческий хочет получить домик, а от жены и от сына избавиться? Неужто его верности хватило так ненадолго? Ведь семья у него не так уж и давно! И, может, появятся ещё дети! Мы узнаем об этом — или не узнаем, смотря по тому, удастся ли мне выражаться понятно и не перепутать действующих лиц, чего пока что не произошло. И что это я начала сразу с трёх поколений — собственно, их даже четыре. Ах, но ведь они появляются не все сразу, к тому же они все одинаковы. Может, и нам всем залезть в ту же лодку, как вы думаете? Кто из нас не хотел бы для себя хотя бы маленький домик? Гуляй себе где хочешь, езди по автобану, а домик терпеливо стоит себе и ждёт тебя.

Сын нынешнего жандарма работает на почте телефонным монтёром и устраняет неполадки, он учился в технической средней школе, выпускники которой называют себя инженерами и повсюду в промышленности желанны, в первую очередь в телефонных концернах, которые растут как грибы, охотясь за нашими голосами. Чтобы выстроить своё положение в жизни и оградить его от внешних посягательств, сын каждую неделю с решимостью — как будто это принесёт ему больше, чем покроют его залоги, — атакует свой банк на Главной площади, опустив рога в ожидании отпора, неподвижно, непоколебимо, но руки подняв просяще, почти робко, так и идёт в банк, который даёт ему кредиты, пока не будет исчерпано всё, что можно отдать в качестве залога, оставив себе только руки, сложенные в мольбе. Состоятельность зиждется на точном знании того, что у тебя есть, и того, что ты хотел бы иметь ещё. Почему, собственно, церковь ничего не делает для своих, которые так самоотверженно наполняют её здание своим мясом? Церкви всё равно, приходят ли в неё люди, она так и так почти всегда закрыта, кроме времени мессы, когда в её тёмной каморе безрадостно справляет свою службу св. евхаристия. Пусть бы, например, набожные прислужницы пастора, такие как молодая невестка жандарма, самозабвенно служа общине, могли раньше других узнавать про освобождающийся домик, почему нет, и почему бы ей потом и не унаследовать его? Почему его наследует какой-нибудь племянник из Линца, нога которого ещё ни разу не ступала ни в церковь, ни в тётин домик? И почему мы все не такие состоятельные, как кинозвёзды, а то приходили бы домой и снимали грим наших желаний, чтобы на следующий день иметь ещё большие, ещё лучшие и особенно хорошо высыпаться, чтобы на наших лицах не сказывалась наша жизнь и мы могли бы запросто показаться всем через журналы? К счастью, в наших краях редки преступления с применением насилия. Вы даже не поверите, как мало людей, у которых вообще больше не осталось родных и близких! Всегда есть кому обрядиться в одежды печальной вдовы, или находится где-то на стороне сын, который объявляется в нужный момент и изменяет ход вещей, который всё это время как-то обходился без него. Как глупо! Является этот сын, как раз из Линца или по мне так пусть хоть из Реклингхаузена, Германия, или из Канады, где он считался без вести пропавшим в плавильном цеху сталелитейки или под гигантской поленницей дров, а тут тебе жареный телёнок вместе с домом, уже дожидаются его, готовенькие, для чего он палец о палец не ударил. Завещание опротестовывается в тяжёлой рукопашной или сабельной схватке, раз-два — и дух вон. А ведь церковь, может, для того и существует, чтобы вдалбливать в головы стариков, которые так и так скоро умрут, разум: чтобы они вовремя вошли под её торжественные своды — и красиво расписывать им мрачную бездну ада. Рай — это всегда другие, когда они лишают нас нашего достояния. Ад — в нас. Лучше уж пусть церковь наследует, чем всё достанется её дурацким служителям.

Сын жандарма неподвижно застыл в кресле для посетителей у руководителя филиала, боясь невольно выдать на языке своего тела, ему самому не вполне понятном, что-нибудь о его истинных и презумптивных владениях, и пусть это самая малость, но банку совсем не обязательно о ней знать. Что вы пристаёте ко мне с этой грязной бумажонкой? Что там на ней написано, меня не интересует. Считается только подпись и то, что выше. Только тогда правда вступает в законную силу. Этот банк, должно быть, сегодня узнал о предполагаемом повышении жалованья, о котором объявлено в письме, написанном даже не на бланке. Всё это вполне может быть лишь временным состоянием этого государственного служащего, потому что скоро его недвижимости будет больше, чем песчинок на овощах, только что принесённых с огорода, который позволяет экономить на покупке продуктов. Жена вырывает их прямо из своего сердца, в котором больше никто не живёт, потому что муж оттуда вырван ещё несколько лет назад. Да, этот дом — временное пристанище, говорит Бог, имея в виду тело человека, но даже и несколько дополнительных домов не сделали бы из меня рыцаря, говорит жандарм, который слыхал про такое существо в доспехах из местных легенд и сказок. Его сын гребёт под себя уже не менее алчно, чем отец, и он бы шёл по трупам, если бы люди перед тем не умирали сами, добровольно, иногда, правда, с большим опозданием. Если бы это знал господь Бог, которому они сооружали дома, чтобы ему не приходилось красть их, как это делают его божьи дети, к тому же своими руками.

Ярость, которая подолгу прячется за вежливой улыбкой, может потом внезапно, но тем более эффектно, прорваться, если старое тело, имеющее отношение ко всем пенсиям, непрошено показывается в прихожей у дверей туалета, к которому оно не имеет никакого отношения; его тут же раз и навсегда относят на чердак, в мансардную каморку. Эта старуха такая твердолобая, но ведь и пластмассовая ручка отвёртки, внутри которой хранится несколько сменных разнокалиберных головок, так сказать отвёрточных ублюдков, — она ведь тоже не из ваты. Она достаточно тверда, хоть и не смертельно. Святые иногда смягчаются и попустительствуют кое в чём, но только не эта башка. Пожалуйста, вот у нас тут на виске кровоподтёк соответствующей формы. Да старуха же вечно падает! Подойди-ка сюда, ты, старая куча говна, мы тебе покажем, как ты будешь тут кровью истекать за весёлыми геранями на подоконнике, которые выглядывают наружу, чтобы никто не смог заглянуть внутрь. Зрители вчера в банке разозлили мужика своими непозволительными взглядами, а он очень вспыльчивый, ага, он уже снова сидит у директора филиала, потому что в этом месяце у него опять в одном кармане вошь на аркане, а в другом блоха на цепи. Слишком уж обложили его своими ипотеками да векселями да валютными кредитами! Янишу-младшему это всё равно что дразнить в нём прутиками дикого зверя. Уж если он из него действительно вырвется, они же первые с криком разбегутся. Он говорит директору филиала: «У моей жены разорвётся сердце, если ей не разрешат открыть в подвальном этаже вязальный бутик. Для этой цели потребуется переустройство подвала, осушение — что-то установить, что-то демонтировать, в зависимости от тех средств, какие вы и ваш банк мне сегодня предоставите, в противном случае я не смогу выплачивать вам предыдущий кредит, и тогда вы в пролёте с общей суммой, поскольку вообще ничего не сможете от меня получить. Да, госпожа Айххольцер всё ещё жива и, даст Бог, проживёт ещё долго, ведь моя жена присматривает за ней, но у моей жены и церковь не остаётся без присмотра из-за этой старухи. Моя жена видит эту церковь изнутри каждый день. Смех смехом, а моя жена для нашего Господа Бога — открытая книга, если бы ему вдруг понадобилось почитать, но раз уж он сам написал Книгу Книг, то ему в ближайшую вечность никакого чтива не потребуется. Но он и так всё знает. Вам смешно!» И: «Только не беспокойтесь, при всём при том мы уже присмотрели следующий дом, хотя мы и с этим и с его переустройством взяли на себя больше, чем могли. А земельный участок под этот дом станет гарантийным залогом по предыдущей ипотеке. Мы можем приобрести целую цепочку собственных домов, где один будет залоговой гарантией для другого (это могут быть настоящие замки, если мы с ними управимся), хоть и нелегитимно, только мы пока не знаем какие. Тем самым мы сделаем подстраховочную копию, это мы уже знаем, при помощи денег банка, при помощи ваших денег, дорогая вы наша смесь ипотечно-, кредитно-и прочих транспортных банков, — так точно, мы получим дома и домищи, и магазины в них мы сдадим в аренду, окна мы покрасим, полы мы покроем лаком, встроенные шкафы объединим, кафель мы попеременно то выложим, то будем в ярости топтать ногами, из-за того что не получается задуманный узор, — либо то, либо другое. Смысл этих населённых организмами домиков будет состоять в том, что предыдущая модель послужит залоговой гарантией для следующей, — ну разве это не отличная идея для оживления нашего хозяйства и для устранения избыточных живых существ? При слабом сердце можно применять даже цветочные луковицы, например луковицы ландышей, мы уже говорили, это всем известно, и пациентка ещё обрадуется, если мы нашпигуем этим её любимое блюдо и намажем ей на хлеб. Хи-хи. Хи-хи. Спасибо, ну, я пошёл, мне ещё надо дать задание рабочим. Вы увидите, какая будет красота, когда всё будет готово; в конце концов, это будет какое-то время принадлежать вам, дорогой банк, доверие — это лучше любого контроля, это вы ещё поймёте, когда я заложу фундамент для расширения этого домовладения до самой мансарды! Иногда близкие вещи имеют далёкие последствия. Если вы мне не верите, положите монетку в ламповый патрон, а потом включите свет!»

Банки иногда слишком долго всматриваются, прежде чем вернуться по своей ухабистой дороге к исходной точке. Вплоть до того, что директор филиала лишается своего места, а должник, который должен отправиться в свой предпоследний путь, превращается в хнычущую развалину, поскольку он вынужден теперь продать и машину, ещё целую, своего единственного друга и верного спутника, потому что денег на бензин больше не хватает. Теперь должник в своей темноте должен светить сам, чтобы представить перед служащими банка картинку в выгодном свете. И всё это при его убогих способностях — чтобы срок, который уже и так трещит по всем суставам, ещё раз растянуть на этой пыточной скамье. И все увидят, как приходится вести переговоры в полном отчаянии, как будничные обстоятельства превращаются в катастрофу и как она попадает в газеты, если только не сидеть тихой мышкой. Когда от тебя уплывает целый дом. Директору филиала придётся снова подкинуть ему денег, иначе всё пропало; иначе ревизия наткнётся на все орешки, которые разбросали детки, пометив ими расширяющуюся наклонную дорожку, в конце которой вас ждёт самый красивый из всех домиков — пряничный домик ведьмы. Где жирные пальчики беспомощно тычутся в воздух, в принципе давно готовые к поджариванию, — почему же ведьма ещё не накрыла стол? Потому что она хочет ещё и гарнир! Экскурсии в мир сказок Штирии, полиц. округ Мюрццушлаг: с пон. по пятн, с 8 до 12 часов. Так-то они выглядят, действительность и её мечты, а? Почему люди не разрываются на части, разве что от гнева? А то бы давно уже все околели. Поэтому срок кредита растянется до морковкиной заговни, в этом вы можете не сомневаться, господин Яниш, хоть ваш отец и видный член какого-то там союза, ах да, Союза жандармерии и жандармского спорта и жандармского спортивного собаководства, который в полном составе, после тренировки со шлангом, кончает у пивного крана в харчевне, я имею в виду, заканчивает упражнения должным образом. Что же касается наступления катастрофы, то мы недавно пережили реальный случай, когда бушевал этот пожар, во время которого в центре города К. целый ряд стропил и домашнего инвентаря на общую сумму свыше тридцати миллионов шиллингов, что называется, как в ручей смыло — к сожалению, бедный водой (ох, даже ручей может быть бедным?), и вот тогда-то эти мужчины и применили свою выучку в деле, полном опасности, и наряду с жандармерией двадцать девять пожарных команд региона, — ну, это вам пустяки? А все эти крестьянские дворы, подожжённые детьми и полудетьми, что, это вам тоже пустяки? Дети — это олицетворённое нежелание признать себя виновными. Только ради вашего отца мы продлим вам в последний раз, господин Яниш-мл., как знать, как бы на нас самих не загорелась шапка, мы читали, что группа дознания того поста, где стационируется ваш папаша, установила в качестве причины пожара проржавевшую дверцу камина. Человек ходит себе, кто считает его шаги? Никто, это не имело бы смысла; к кому Господь благоволит, тому он посылает отдельный домик, упавший с неба, и следит за тем, чтобы новый хозяин стоял прямо под ним. Долги сожрут нас всех, если мы сами не успеем превратиться в зверей.

О работах по уборке и расчистке после селевого схода прошлой осенью мы не хотим даже говорить, эту главу нам придётся, наконец, закрыть, хотя мы так привязались к ней. Целых пять дней работали на расчистке даже жандармские ученики, не говоря уже о тоннах волос, обнаруженных в земле, присутствие которых там никто не может объяснить до сегодняшнего дня. Наверное, за этим нам следовало обратиться к военным частям, а? Земельные участки после прошлогоднего пожара, между прочим, снова все оказались в собственности нашего банка. Здесь нет почвы для того, чтобы выступать против банков или евреев, хотя это уже стало доброй традицией, просто здесь нет почвы, которая принадлежала бы кому-то ещё, вот и всё. Нет основания, зато большие последствия, как говаривал НАТО в Косовской войне. Представьте себе, есть люди, которые хотят открыть строительный рынок даже в самых тёмных и недоступных закоулках мира, порой диву даёшься, какие гигантские массы мчатся мимо тебя со свистом прямиком через восточные или южные границы, туда, где живут люди, которых все презирают, на языке которых никто не говорит, законов которых никто не знает, но у которых всё стоит только половину, которая, считай, уже сэкономлена и лежит у вас в кармане. В качестве десерта там можно как следует нажраться и напиться, ещё и к парикмахеру сходить на те деньги, за которые здесь купишь разве что пару булочек. Люди по ту сторону границы, которые слишком долго заживо гнили в недемократических потёмках, пока не знают, как надо делать бизнес, и наш свет до них дойдёт разве что через несколько световых лет. Они, правда, делают свой собственный бизнес, и неплохо, и даже под завязку заправляют свои бензобаки. Всё равно наш банк всё знает лучше, он инспектирует новый дом, похожий на любой другой, уже существующий, с той лишь разницей, что этот развалится прямо на глазах и банк подчистую заберёт даже мебель. Он должен своими глазами удостовериться, что она осталась на ковре, который должник тоже должен заложить. Жаль, что банк выдал этот последний кредит, удовлетворил это предпоследнее требование, но что поделаешь. Теперь все эти деньги израсходованы, и на что? Не на нас! Разве нас побалуют! Здесь не за что даже по головке хоть кого-нибудь погладить.

Короче говоря: сын Яниш, сам уже отец, которого даже собственный сын уже с удовольствием переодевает, когда надо идти на битву на футбольном стадионе, уже удалил из банка небольшую, но важную часть его богатства, для чего перетаскал шефу филиала несколько ящиков вина и несколько жирных кусков вранья, смыть которые можно только ещё большим количеством алкоголя, и мы снова встретимся за родовым столом для завсегдатаев. Сообща с наследниками нашего рода — нет, наш род не вымрет никогда — мы основали для него партию и хотим всем остальным всего наихудшего, пока мы, вывалив язык, гоняем наши собственные шутки. Всё это — мой последний аргумент, который слишком нетерпелив, чтобы обосноваться тут надолго. Все кому не лень задирают эту теперь уже заслуженную партию, но на выборах проходит именно она. Теперь давайте устроимся поудобнее. Курт Яниш (ныне старший компаньон фирмы «Домокража и сын») пластается на работе, да ещё в двух местах подрабатывает на охране объектов. Это ему в своё время устроил ещё отец. Здесь, где поколения ещё преемственны, к традициям относятся не наплевательски. И сын Эрнст, кронпринц, принёс кое-что выпить банку, который и без того склонен к полноте, потому что охотно снимает проценты за просроченные платежи с чужих рождественских ёлок, которые и погорели-то всего неделю, а потом пожирает их. И неважно, выпьет это банк или нет. И эти деньги были в конце концов пропиты, домой мы не пойдём, для этого надо сперва заиметь дом — а денег-то и нет. И дома по-настоящему нет, то есть он вроде как есть, но кажется таким отсутствующим, будто того и гляди исчезнет, сделав перерыв на кофе, ещё до того как проценты начнут как следует работать. Вопящая старуха в чердачной норе оказала ему плохую услугу, общественное мнение не выразило восторга, и что-то надо придумать. Об этом не должны судачить на каждом углу. Иначе наступит срок платежа, и будет освещена свалка, на которой и другие развалины ждут не дождутся, когда их заберут. Её не заберут в дом престарелых, она останется здесь и будет приносить неплохой доход — пока не превратится в прозрачную шелестящую мумию, которая ночью пытается убить пляшущую на горяч ей плите крысу болтушкой из муки, поскольку крыса хотела на неё напасть, а у той под рукой ничего не оказалось, кроме этого белого порошка, из которого она тайком замешивает тесто, да-да, вино хорошее.

Итак, банк «Райффайзен» тоже протягивает руку помощи, нет, обе руки, а между ними наша шея. Нет ничего удивительного, что этой многотерпеливой институции постоянно и всякий раз заново, для изображения всё новых богатств, которых никогда не оказывалось, рассказывались всё новые мрачные истории, к счастью все выдуманные. Вот нам кто-то должен, но не возвращает долг, что мы делаем тогда? Мы посиживаем в удобных креслах в филиалах банка, получаем удовольствие и радостно поглядываем на засахаренные вишни на пенном изобилии (полученном путём взбивания обыкновенного воздуха!) наших притязаний. И потом мы выглядываем из окна и при этом заглядываем прямо в витринное окно кондитерской, а там они, настоящие торты. Потом, набитым холестерином, в гробу, нам будет легче. Но оптимизм мы должны излучать уже сейчас, тогда как банку ещё предстоит научиться работе с молодёжью, которая умудряется в четырёх разных телефонных компаниях наделать долгов в размере будущей годовой зарплаты. Мы же придерживаемся более прочных ценностей, говорит Курт Яниш и говорит его сын Эрнсти. Этакая бронзовая башенка на семейном доме, тип-топ! А что, было бы действительно красиво, дом смотрелся бы дороже, почему мы сразу же не водрузили на него шляпу? Верно: башню мы ещё поставим. Подходящий по размеру «испанский сапог» мы на себя не натянем. Больше дела, меньше слов: банк каждый месяц чего-то хочет. Деньги всегда только ожидаются, и никогда не оказывается под рукой подзорной трубы, чтобы их приблизить или увеличить. Но ситуация снова изменится! Грядут совсем другие времена для этих усердных, толковых и приличных, которые когда-то же захотят и власть взять, достаточно долго они ждали и объединялись в движение, — власть, которая твердеет, словно яичница на воздухе, наконец-то достанется нам, — так точно, именно НАМ! — как жирный гарнир к ещё более жирному жаркому. Я бы не стала голосовать за нас, мы будем слишком ленивы, за нами будет вечно следовать война, потому что мы профаны. Когда-нибудь она, может, и научится манерам, эта партия, но это, собственно, и ни к чему, потому что большие деньги, которые так дорожат ими, когда-нибудь всё равно сядут в этот поезд, хоть и с колебанием, куда бы он ни шёл и кто бы его ни вёл, однако он, капитал, всегда одной ногой опирается на землю, чтобы вовремя соскочить и подыскать себе другого машиниста. Но не знает этот капитал наших Янишей! С ними бы у него с первого раза всё сладилось. Даже Маркс написал бы всё по-другому, лучше, будь он с ними знаком. Правда, компания жилищного строительства «Яниш & К°» основана недавно, зато похожие на них люди в этой партии уже давно, и все они упали мордой в грязь. Компании должны быть снова ликвидированы, а жаль. Сейчас господа Яниши пробуют кое-что другое! Они хотят, наконец, делать свои собственные ошибки, но те же самые, что делали бы и другие, если бы имели для этого возможность. Вообще, все челов. свойства будут повязаны в этом объединении единомышленников, и эта вязанка обрушится на нашу голову, теперь я это вижу. Ну, скоро они начнут собирать людей, дома у них уже есть, вот увидите!

С деньгами так: их сначала надо вырвать из алчных рук и передать в другие алчные руки. Но сыну жандарма они нужны сейчас и позарез, чтобы в союзе со своим отцом (это Союз строительных вкладчиков Австрии, который на цветных картинках в домашних журналах демонстрирует британские родовые имения или хотя бы домики австрийских провинциальных врачей, перестроенные крестьянские лачуги из старого, благородно посеревшего без покраски дерева. Этот очаровательный журнальчик мы хотим разослать нашим строительным вкладчикам после того, как заберём их миллиарды! Тогда они станут экономить ещё больше, австрийцы и австрийки. Под процент ниже одного процента! Мы вкладываемся в акции, но, несмотря на это, дремать и почивать на лаврах больше не можем. Если Бог создал человека по образу и подобию своему, то почему человек не может изваять свой домик по образу и подобию Букингемского дворца?) предаться увлечению собирательства домов и участков. Директор филиала, в свою очередь, имеет ещё одно хобби — спекуляция. К этому его побудили грядущие тяжёлые времена. Это храбрый и умный человек. И хобби, которое вам тут преподнесли в подарок, очень красивое. Другие должны идти играть в теннис, или идти на смерть, или идти бегать, а именно умереть должны законные владельцы прилегающих владений, владельцы, к которым их собственность тоже изначально интимно прилегала и которые, как две мирные деревушки, располагались рядышком, объединяясь в уютный жилой ландшафт, достаточно большой, чтобы в него вступили жандарм и его сын, но маловатый для их семейств, которые у них между тем уже повисли обузой на шее. Когда-то было время, они бы умерли, если бы не обзавелись ими — семьями, жёнами и детьми. А теперь они им больше не годятся, поскольку их запросы выросли, и дети, к сожалению, тоже. И им тоже теперь надо гораздо больше. Люди вырастают из своих потребностей и настолько глупы, что склоняются к насилию, когда получают новые потребности. А мы, к сожалению, всё ещё здесь, род элиты, которая выставляет на балкон садовые стулья. Пожалуйста, минутку терпения. Сначала одно, потом другое, один дом за другим, одна женщина за другой, одна отдача за другой, чтобы в конце концов ухватиться за обстоятельства ослабевших к тому времени созданий со всеми их жалобами. Со всеми потрохами. Вот что я называю военным искусством! Людям так или иначе умирать, — не бойтесь, их дома останутся, если, конечно, мы не в Косово, там всё наоборот, нет, там вообще ничего не остаётся. Ни от кого. Кто может, тот уносит ноги. Да, что-то надо делать с людьми, чтобы они не закосневали. Сколько времени нужно, чтобы они смогли заблаговременно спрятать свои владения, пока не грянула война, которую мечтательные люди давно накликивали. Они её предвидели! Где грузовик, где трактор, где лошадка? — за шеломянем еси. Пока имение не развалилось, пожалуйста, мы приберём его к рукам, если этого не сделает другой. Бесхозное владение не терпит пустоты, оно хочет снова кому-нибудь принадлежать. Там, на горном перевале, конь угодил под трактор, а ведь нужно было идти аккуратно, друг за другом. А иные владения таковы, что их никаким транспортом не увезёшь. Если не сам за рулём, не управляешь всем до мелочей и оказываешься в придорожной канаве, другой заберёт то, что принадлежало тебе. Иногда налоги, иногда дальний родственник, на которого не рассчитывал, потому что никогда о нём не слыхивал. Эти двое, отец и сын Яниши, в целом производя наилучшее впечатление, тут я ничего не могу сказать, один как жандарм, другой как укротитель телефонных проводов, к которым ещё надо взобраться на столб при помощи когтей, нашли красивый способ, чтобы собственность сама со вздохом ложилась у их ног, как усталый пёс. Но пусть только кто попробует приблизиться — она вскочит и укусит, собственность, в знак того, что она принадлежит только нам.

Они ухаживают за женщинами. Собственно, оба. Но главным образом отец Яниш, жандарм. Легко сказать, а ведь скольких людей в этом городе и в этой деревне он сделал несчастными! Ну, разве вам пришло бы такое в голову? Лучше всего женщины, у которых в соседнем городке есть дома или собственные квартиры. Их уводят и обращаются с ними интимно, хоть это и называется иначе — то, что делают Яниши. Они соединяют приятное с полезным. Так.

Удобно, когда профессия позволяет разъезжать и свободно распоряжаться рабочим временем: можно и прокатиться туда-сюда. Мужья этих женщин, должно быть, умерли, или их просто никогда не было. Собственных детей тоже никогда не было. Кому же и знать такое (что дама в настоящий момент уступит, в противном случае она лишняя для её собственности), как не жандарму, полицейскому, священнику, соседу, монтёру или всеведущему лавочнику, который, правда, и сам положил глаз на это пустующее место, которое в его душе заселяется всё большим количеством кирпичей, пока не перегрузит сердце? Всё же в розничной торговле разговора заслуживает только прибыль, а не поступки. Вот, например, ящик южных фруктов: его нельзя ронять, иначе красный ядовитый паук, который выскочит оттуда, может сильно исказить черты вашего лица. Глаз, который лавочник положил, ему уже не вернуть. Таковы они, женщины, и их глобальный проект, по сравнению с которым загрязнение окружающей среды и мир во всём мире просто пустяк, — замужество. Этого хотят они все. Женщины и замужество — это отличное сочетание, особенно в деревне, где так мало развлечений и они быстро приедаются. Тогда возникает брак. Тут уж ни одна женщина не скажет: «Спасибо, как-нибудь без меня». Лавочник будет покупать свои бананы где-нибудь в другом месте и посылать свои ящики в другое место, для него дверь захлопнулась. Он и не подозревает, для кого эта дверь теперь открыта, но ведь для кого-то она открыта. Он уже несколько недель не видел эту женщину. Что-то получит, в конце концов, племянница из Кремса, на что она не рассчитывала, но получит она это после тётиной кончины. То, что лавочник аккуратно доставлял старухе продукты на машине, теперь уже никогда не окупится. Другие опередили его и оказались здесь раньше него. Соседи тоже охотно полакомятся, хоть и объедками. Они пялятся на отбросы. Столько она всего выбрасывает, а ведь это ещё можно использовать! Люди обкрадывают друг друга в первую очередь из убеждений, а уж потом из любви. Они представляются друг другу вначале как соседи и сразу превращаются в друзей, то есть жадных бестий, — это похоже на наши дорогие Балканы, которые мы теперь знаем лучше, чем свои гостиные, в которых эти Балканы не сходят с экрана телевизора, не меньше четырёх раз в день; там соседи были когда-то соседями, а теперь того уж нет. Наши собственные соседи пришпоривают своих коней Апокалипсиса, чтобы этот напирающий, брызжущий, капающий поток стариков и старух спровадить в их постели, которые стоят в спальнях, куда телевизоры чаще всего не добираются. Если окажешься недостаточно ловким, может так получиться, что пойдёшь в ванную и, приятно оглушённый анафранилом, захлебнёшься в собственном дерьме. Красть нелегко, зачастую это тяжёлая работа, иначе бы её делали все кому не лень.

Оба Яниша, в этом мы с ними заодно, хотят либо сейчас, либо чуть позже получить весь дом или несколько домов за ничто, ведь у них ничего другого нет, кроме ничего. И желанные объекты недвижимости должны примкнуть к тем, которые Янишам уже принадлежат. Теперь им придётся, я боюсь, заблаговременно изменить подход к некоторым женщинам. С первой начинаешь, с последней кончаешь. Опять будет тяжёлый несчастный случай наезда на дороге, — момент, сейчас прибудет жандармерия! И виноваты в наезде всегда оказываемся мы сами. Господин жандарм заносит всё это в блокнот и в такт записям фотографирует. Деревенские вакансии постовых из соображений экономии редко бывают заняты. Часто приходится привлекать случайных людей, которые легко отвлекаются. Сколько времени нужно, чтобы завоевать ту или эту женщину, спрашиваете вы? Надо с ней переспать, а потом снимать сливки. В деревне у многих возникает чувство вины, если они заводят внебрачные связи, поэтому твёрдо обещайте ей брачные, только для этого нужно убрать с дороги несколько препятствий из мяса, костей и крови. Но не стоит так раскатывать губу, перед вами в очереди ещё несколько других! Им тоже надо вставить, — как вы думаете, сколько раз в день можно это делать, чай, мы уже не самые молодые. Даму нужно подержать на испытании самое меньшее год, за это время она может разве что подержаться за него да посмотреть, а содержимое нам ещё пригодится, чтобы не вызвать подозрений у других. Между делом — исповедь на скорую руку, и снова всё хорошо.

Всё это зависит от густоты волос, от характера и от того, что там ещё под капотом или в портмоне, а не только от недвижимости. Пока не истощатся лошадиные силы моего воробышка, бедняжки. Женщины иногда благодарны уже за одно то, что с ними это вообще ещё случается, когда пыл жизни, её гон, зов и смех постепенно стихают. Надо только, хотя бы некоторое время, ухаживать за ними, надо в служебные часы несколько раз к ним заехать, как бы случайно, на маршруте патрулирования, составленном по своему усмотрению, узнать, всё ли у дамы в порядке. А то, дескать, в прошлый раз у меня было нехорошее чувство, но хорошо хоть было. А то давно вообще уже не было никаких чувств. Так-так, кто-то звонил к вам в дверь. Это мы расследуем, вы только впустите меня, я из органов, и вы поэтому можете использовать меня как бумажную салфетку — когда угодно! Не стесняйтесь, вы можете даже руками есть, осторожно, а то мой малыш встаёт при одном взгляде на вас, посмотрите, как он сочится, момент, я, пожалуй, сойду с ковра, правда, ваш мелановый пол больно твёрдый, но есть вещи и потвёрже, вот это видели, прямо сейчас? Было бы, конечно, лучше, если бы мы сразу прошли в спальню. В передней я больно скор, а уж в спальне я его выну целиком, не беспокойтесь, он не будет озадаченно стоять и не натрётся в неподходящий момент до красноты оттого, что у вас внутри суховато, с ним можно идти в разведку, уж я его знаю. Он, как только вас увидит, сразу вскакивает, будет стоять, вытянувшись в струнку, как солдат на посту, и всё сметёт, да, так что я давеча хотел сказать? Брючишки мы сейчас приспустим (о, пожалуйста, с удовольствием, вы только продолжайте!). Что, вы хотите влезть на меня повыше? Всё общество предъявляет мне требования, но не такие высокие, как вы! Ну, делайте что хотите, я останусь холодным, но на матрац я бы с удовольствием, ничего, если ты ещё не прибралась, уж я наведу в тебе порядок! В любом случае ты сейчас получишь абсолют, по которому ты всегда тосковала, уж он по-настоящему длинный, но вошёл бы и в твою сумочку, если бы вообще умел ходить. Да, женщины часто скромны, потому что прожили трудную жизнь. Но такого молодца, как я, вы ведь никогда не видели, верно? И со мной весело, я отнюдь не дитя печали, я дитя смеха и шутки. По мне, так вы можете хоть в прихожей раздеваться, я только запру дверь и буду готовиться к вашему новому виду без нижнего белья, не спешите, что, вы его купили специально для меня? Ну, какая честь! Тогда пусть останется на вас, это неважно, я в тебе и так разберусь, как я разбираюсь в собственном голоде и жажде или в моей тоске по дому, в первую очередь по твоему, в который я пока что должен стучаться, если хочу войти. Это не у вас вчера в сенях объявилась куница, которая пришла полакомиться, любезная дама, о, это были не вы, тогда я ошибся, или это был соседский барсук, который потравил вашу смородину. Поганец этакий! А ты взгляни-ка на моего зверька, он тебя уже давно ждёт, я его еле держу, чтобы ты могла его погладить, а то он от тебя сразу сбежит. А для начала можешь глянуть в этот красивый журнальчик, который я прихватил с собой, в нём ты можешь выбрать позу, какую хочешь. Нет, это не садовый каталог. Он тебе сделает всё, что ты пожелаешь. Не буду его сдерживать, этого мальчишку. Голову даю на отсечение. Собственно, мне полагается прибавка к пенсии за всё, что мне приходится засовывать в женщин. И пилишь, и строгаешь, а выходит потом всё одно. Только выглядит по-разному, вроде бы меньше, как мне кажется.

И все эти глупые предлоги, чтобы напарник по патрулированию не заметил, в чём дело. У обоих— у него и у Курта Яниша — колотится сердце. Они медленно катятся или едут быстро. Младших приходится учить, что на время мы — пара. Проедешься по нему рукой, а люди тем временем радостно разъезжаются, потому что их нарушения на сей раз остались незамеченными. У напарника на короткое время встают дыбом волоски на руке, а потом ничего, разглаживаются, пожалуйста, Курт, не надо по мне так проезжаться, по крайней мере специально. И тогда ты проезжаешься куда-нибудь в другое место, патрулируешь. Напарник, молодой отец семейства, уже ни о чём не думает, вернее, конечно, думает кое о чём и, крепко зашнуровываясь в спортклубе жандармерии, держит рот на запоре, но не потому, что он зажат твоими губами. Уж тогда-то он бы раскрылся. Да, всё это — дело земное, я тебя люблю и всё такое, если губы твои в поцелуе, это не трудно…

Так. Говорю же вам. С женщинами, к сожалению, приходится говорить очень много, но совершенно иначе, чтобы у них началось эротическое опьянение. Желания, конечно, нельзя таить (вообще ничего не останется в тайне!), иначе они потом не исполнятся. Только речь делает человека самостоятельным, благодаря ей он может спросить у других дорогу, а сам пойти в другую сторону. Речь — это хобби многих женщин. Странно, если они садятся, то не для того, чтобы затихнуть. Так дадим же им повод покричать! Просто чудо, какие слова вырываются у них изо рта! Но лучше им туда засунуть, в этот рот, чтобы они умолкли. Никто его не должен направлять, у него особое разрешение на право ношения, он вправе требовать, и он это делает неутомимо. Ну хорошо, давайте и мы приступим и загоним ей член туда, где у неё язык. Как петушка на палочке, чтобы лизать, тогда они хотя бы утихают, женщины, ведь не захотят же они сделать тебе больно с их высоким уровнем социальной поддержки, на котором они помешаны. Минуточку, нет, я слышу какой-то стон, он пробегает по искажённому лицу, как тучи по дождливому ландшафту. Жандарм, к сожалению, зарабатывает не много, да к тому же дома у него жена, с которой они давно живут как чужие. В любом случае они не умолкают, даже залезая тебе в ширинку. Женщины могут служить достопримечательностью — как они неделями мучаются ради одного мгновения, годами ждут следующего, становятся покорны и податливы; и когда потом, наконец, встанет наготове этот шикарный торчок, как небрежное, непреднамеренное достижение, то все ожидания, что были напрасными, потому что человек цветёт, как тополь, и истлевает, как окурок: забыты. Надо хорошо разбираться в женщинах, на этом всё стоит, от этого всё зависит. Политики, в конце концов, тоже должны это уметь, хотя бы на уровне слов, тогда как мужчины достигают этого скорее действием, хоть что-то новое, и тут уж все наши поступки действительно последние. Истинный акт любви — это если в то же время у тебя полно других и более важных дел. Иной раз случается пожертвовать и пробежкой. Жандарм берёт свою личную машину, это в благих целях: у дамы с боковой улочки рядом с сельским детсадом опять сегодня свербит, моча в голову ударила, что, в последний раз она получала это три недели назад? Как быстро летит время, я и не заметил, пора её снова стереть в порошок. Ей хочется, чтобы придавили её животом к матрацу и быстро вскрыли, для немедленного употребления, конечно, потому что она давно уже на всё готова, но редко выпадает случай, чтобы ещё смазали как следует. Чтобы шарниры (нечасто тайник открывают!) не так скрипели. А то за стеной маленькие дети, целая куча детей!

С женщинами можно сделать в принципе всё что угодно, если они что-то натворили и хотят быть наказанными. И чего с ними ещё никогда не делали, на то они пускаются с тем большим удовольствием. А мужчинам это настолько же против шерсти, как если садишься за пианино, не умея играть. Но может быть и так, что приятное приходит с полезным, дерзость приходит с опытом, а выговоры и замечания не приходят вовсе, поскольку их и не ждёшь. Поскольку всё делаешь заблаговременно. Потом — это уже прошлое, и ты не готов обсуждать это со следующей женщиной, хотя она дотошно хочет знать, что почём. У женщин ведь ничего не бывает само собой разумеющимся, им всё сперва объясни да покажи и только потом хватай их за грудки. О, но это было совсем не обязательно! Я такая послушная, даже и без ваших шоколадных конфет, они у нас в супермаркете «Меркурий» есть, к этому супермаркету люди слетаются на своих окрылённых сандалиях со всех сторон, конечно, здесь дешевле, чем там, где вы это купили. Но через некоторое время они уже заранее знают, что их ждёт, и открывают уже в прозрачном пеньюаре, который они заказали по каталогу, а то и вовсе без него. Для тренированного человека и возраст не помеха, хотя тренироваться лучше на ком-то помоложе. Обычные женщины всё-таки хотя бы без запросов.

Всё это стóит для таких мужчин, как Курт Яниш, времени и денег, зато они могут отвезти свой крупногабаритный хлам во многие места, сменив его на мягкий гарнитур, если повезёт; пожалуйста, здесь, у меня внутри, ещё много места, дети на улице или вообще уехали, я с удовольствием открою для вас заднюю каморку, чтобы у вас было поменьше работы. Я сама из себя сделаю комнатку, если угодно, только для вас, ну, что вы теперь скажете? Я восхищён, ведь как раз ваша специальная комната, да, собственно, и вся квартира, — это именно то, чего я давно хотел. Теперь прочистим её разок как следует, согласны?

За эти поступки, на которые идёшь, если не красноречив и если женщина не спешит что-нибудь подписывать не читая, воздаётся тебе потом сторицей, возвращается ещё больше времени (когда женщина наконец на том свете) и денег, это хорошая инвестиция. Тут не обходится без усилий со стороны должностного лица и его сына, наёмного работника, который хоть и молод ещё, но уже бесконечно многогранен. Многоликий Янус, накачанный искусственными витаминами, чтобы черты проступали не особенно чётко и были размыты, да, такая вот многоликая голова на плечах у молодого человека. Вы только посмотрите, как он умеет понравиться. Сын и на все руки мастер, и способен на большее, чем просто тянуть провода. Но отец для него превыше всего, а отец идёт по трупам, которые при жизни были для него гарниром к его мясу. И как же так получилось, что жандарм и его сын не имеют ничего, кроме долгов? Как же так они потеряли всё, что имели? Не знаю. Отец нам посоветует, отец нас направит и спасёт, чтоб мы не упускали из виду своих. Я не думаю, что это случилось впервые в истории жандармерии, чтобы один из её представителей затеял такой славный гешефт с добродушной смертью, которая ведь всегда берёт только своё, никогда не берёт чужого. Смерть забирает тех, кто был ей заранее предназначен. Она как лесник. Обычно эти образованные госслужащие на службе при оружии расстреливают только собственные семьи, и лишь тогда, когда это необходимо, потому что те хотят от них сбежать. Но в любом случае дома и участки от них остаются. Сами они по большей части довольствуются верхней каморкой, прямо оттуда они потом и стреляют. Если они от этого не сильно устанут, то стреляют потом себе в голову.

Нет-нет, ничего, оба эти мужчины специализировались на смерти. А после смерти остаётся целый универмаг вещей, которые не надо больше покупать, потому что они являются наследством. И так и случается, на глазах у всех, в деревне недалеко от районного городка, полного опасности и ревности, игровых и спортивных возможностей, где все поневоле друг друга знают — по теннисной площадке или по суду, если после игры, как это часто бывает, грубо и с руганью поспорили. И знакомство продолжается до тех пор, пока человек не найдёт себе лучшую долю. Местность ограничена своим внезапным концом. После которого лишь автобан слева да автобан справа. Городок как пруд, в который на одном конце втекает, на другом вытекает. Пересечь эту местность — нешуточная работа, всё равно что реку форсировать без лошадиных сил. Шторы раздвигают как по часам, люди переглядываются, имеют свои взгляды, имеют свои виды, плохие виды принимают за хорошие и наоборот, и это тоже бизнес, против которого никто ничего не предпримет. Местные, правда, не против принять, но предпринимателями становятся редко.

Все люди рано или поздно умирают, это общая участь. С другой стороны, это не как в городе, где не сразу заметишь, если кто-то умер. Чаще, чем думаешь, бывает так, что паталогоанатом — единственный человек, который будет на тебя смотреть, так для чего тогда принаряжаться? И кто в городском многоквартирном доме станет интересоваться, куда это уехали соседи, почтовый ящик которых уже забит почтой? Где господин такой-то, кто ему сторож и где тот, кто не сторож ему? Полицейские и жандармы всегда знают, где что-то освобождается, им их должность не с неба свалилась, к этому надо призвание иметь. Сесть в готовое гнездо, вытолкать из него других, как кукушонок, — теперь мы повязаны и должны распутывать узлы. Смерть бесчеловечна, а вот наша жизнь перед тем, к сожалению, не без человека. Обращайтесь со всем вашим доверием в полицию! Но кто на самом деле знает что-нибудь об этих радостных защитниках закона, чьи повадки граничат с наглостью и над кем, тем не менее, никогда нельзя смеяться вслух, иначе схлопочешь. С допросами надо подходить к людям достаточно властно, жандармерии это хорошо известно, ей всегда всё известно; и почти в каждой второй квартире женщина живёт совсем одна; она истосковалась и готова впустить любого, только бы пришёл, тогда бы нас стало уже двое, а чуть позже подоспеет и смерть. Вот тогда будет по-настоящему уютно. Не успеет женщина на что-нибудь согласиться (проверка проводки, прочистка водостока, поиск пропавшего домашнего животного и т. д.), как тут же что-то шмыг под руку — голова с мягкими волосами, и тебе остаётся только выяснить, как она хочет — чтобы спереди или сзади. И пошла болтовня по проводам, это даже прелюдией пока не назовёшь, это ещё впереди, а уже надоело, потому что соседи могут услышать. И смотришь на неё — всё ли в порядке? Закрылась ли дырка или всё ещё нараспашку, наподобие кричащего рта, потому что нет привычки, чтобы прибивали гвоздями, как попало швыряли и даже не зашпаклевали как следует. Голова начинает задумываться, кому, собственно, принадлежит квартира и мебель, когда он там уже почти обосновался. Теперь она принадлежит мне, говорит жандарм в одно ушко, которое не в себе в тот момент, но ушко слышит только одно, это всегда можно оспорить. Разве ты против? Ни одно сердце не сердечно, когда оно вламывается в неохраняемый дом, а там ждут совсем другую часть тела, более выносливую. Женщины до того похотливы, что уму непостижимо. Чего им только не взбредёт в голову и где они только не захотят это сделать, это ж нужно целую карту местности держать в голове, чтобы прийти к таким идеям; в ванной комнате или на кухонном столе — это ещё куда ни шло, но на полу под божничкой — там ведь и тесно, и пыльно, Бог не хочет, чтобы мы трахались у него в ногах, аки черви, которых он — нас всех — создал из праха, и он даже не может как следует посмотреть на нас, потому что он там наверху прочно приколочен гвоздями! И чем потом обтереться, тоже проблема. Кухонный рулон бумажного полотенца был бы решением, но некоторые предпочитают воспользоваться закаменевшей от грязи губкой или тряпкой для мытья посуды. Принадлежности для мытья порой так и поглядывают на тебя приглашающе, как только ты вошёл, показывая место, где женщина хочет, чтобы её выпотрошили, — врачи иногда прикрывают свои инструменты, а женщины так и выставляют их бесцеремонно напоказ. Всё. Что у них есть. Смерть доводит нас до того, что мы перестаём что-либо охватывать умом. И тут женщины заводят своё, поскольку их охват не знает пределов: что они хотели бы золотое кольцо. Любовь доводит их до того, что они могут вместить в себя так много. Но смерть в то время ещё сильнее. Посмотрим, чья возьмёт.

Повсюду волосы, и на ладонях мёртвой, налипшие на кровь, я бы сказала, эти напоённые искусственной краской и завивочной химией пережитки человека женского пола, и этот пол, видать, много чего пережил, перед тем как умереть. Телефонный эксперт и его жандармский родитель имеют, должно быть, нечто вроде встроенного военного клапана, ну, я думаю, они вообще любят драться, но вынуждены — один как должностное лицо государства, другой как служащий — на людях сдерживаться. Но где-то он должен находить выход, зверь, а в женщине, как правило, не разгуляешься. После этого приходится специально бегать. У некоторых после этого появляется зверский голод, они обнимаются, облизывают друг друга, но зрачки уже беспокойно бегают, заглядывая поверх голов, ведут себя непростительно и при этом, может быть, немножко стесняются, ведь глазам стыдно, зато душе радостно. Они уже виляют хвостом, ещё до того, как кто-нибудь успеет дотянуться до подходящей палки. Кстати. Как на ваш взгляд, не слишком ли серьёзно я сейчас выгляжу? Ох, этого я не хотела! А теперь покрепче палкой по шерсти, она не может сколько-нибудь серьёзно смягчить удары. Загляните, да скорее, в прошлое, там вы увидите серьёзного человека, тоже отца семейства, без всякого страха орущего на живых людей, которые были бы уже мёртвые, если бы их способ вождения имел серьёзные последствия, потому что они что-то нарушили в уличном движении, да-да, водители есть водители, так было во все времена, даже в те, когда они были ещё кем-то и о них снимали фильмы. Иногда ещё велосипедисты, но они достаточно получают уже за сам факт своего существования. Одинокие женщины, очень ухоженные, но уже больше не молодые, они хватают всё, что шевелится и носит брюки, хотя они и сами их, в конце концов, носят. Но им этого мало, и иногда они получают приложенный аппетитный кусок, мясо, на которое они больше не рассчитывали, зато оно теперь на них рассчитывает. Хм-м, выплачена ли уже квартира? Одна очень ухоженная женщина уже второй раз на этой неделе идёт в парикмахерскую, чтобы сделать себе маникюр с шелковистым лаком, такое нельзя не заметить; это красноречивее любого поэта, само её тело говорит при помощи этих знаков, что оно тоскует и уже, наконец, знает по ком.

Засим следует властный стук в дверь во время патрулирования уличного движения у сберкассы, там же аптека, а мы живём в аккурат над нею, и в следующее мгновение чтоб было немедленно открыто, хотя нет времени прикрыться, чтобы вызывающе скрыть все округлости, которые в наши дни так востребованы. В крайнем случае их формы после ванны нужно смазать, а в случае аварии наложить новый протектор. Не будет лишним, если даже причесать мотор и немного приспустить шасси. Яркие краски сегодня снова сигналят с лица, с ногтей рук и ног, что всё великолепно. Что и мы не лыком шиты, это мы всегда говорили во весь голос до тех пор, пока не превратились в ничто, и никто о нас больше не думает.