Алчность: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Жандарм посматривает, кого и как ему срубить шариковой ручкой на плаху планшета. У него есть особое чутьё, как привести женщину к тому, чтобы она выразила своё удовлетворение громкими криками и стонами. С женщиной, на которую это чутьё сработало, он вначале отходит в сторонку и позволяет себе выражаться недвусмысленно, а два дня спустя дама уже беспокойно ходит от одного окна к другому — хотя ситуация была недвусмысленной и бумажка с телефонным номером недвусмысленно поменяла своего владельца, — принюхивается к запаху своих подмышек, душисто ли ещё там, и натирается лосьоном. Сегодня он должен прийти, а то бы мы уже сидели в это время в поезде на Вену, чтобы навестить старую подругу. С каждой минутой беспокойство растёт, так и напрашивается впечатление, что её жизнь ещё не подошла к концу, поскольку с этого конца кто-то ещё хочет войти — неважно кто. Смерть приходит достаточно рано. Адрес помечен там, где жандарм помечает номера машин и штрафы, в ближайшие дни мы это спокойно рассмотрим. Где есть маленькие покои, там их можно и открыть. Прежде всего, простые, разочарованные дамы средних лет сразу же дают каждому, даже не взглянув на него как следует, ключ к себе, они знают: если их открыть, там уже и взять-то нечего, но если по углам помести, по сусекам поскрести, можно заварить такую кашу, что и не расхлебаешь потом. Этот господин опытный и тренированный, хоть и не в домашних делах, но если за это можно получить дом, то почему бы и не потрудиться. Обнимешь тут и дровяной сарай и будешь о него тереться, пока на нём смоляные слёзы не выступят. И что он только во мне находит, ведь он так привлекателен, что мог бы найти себе сколько угодно и покрасивее, и помоложе. Но почему, собственно, нет? Почему бы и не я? Милости просим с вашим дознанием, здесь у нас декоративная корзина с душистыми пряностями и с маленьким планшетиком, на котором мы записываем, что купить!

В других случаях, поскольку водитель хочет понравиться полиции, достаточно только руку подставить — и в неё одна за другой полетят купюры. За это можно и водительские права дома забыть. Можно поднять жезл, а можно и голыми руками распоряжаться людьми, почти как убийца. Просто непередаваемо. Лучшая в мире профессия. Делаем любопытное лицо и надеваем очки! Смотри-ка: дедушка всё ещё салютует на фото, из которого ему уже не выбраться, как он в жизни никогда не выбирался из этой местности, — смотрите, как красиво он это делает, на фото, да, господин слева, не правый, то король, ведь время остановилось? Нет. Никто не стоит на месте. А теперь действительно вперёд, на волю! Дедушка тогда как знал, что с него делают фотокопию, ах, да что там, конечно он это знал, теперь мы это видим, правильно, мы видим его в морозце мгновения, сосредоточенный взгляд послушания, подслащённый, скрашенный! — это он, дедушка, видишь, вот, перед королём, он стоит навытяжку перед монархом, с которым никогда не познакомится ближе, как мы сегодня знаем, хотя это, может, было бы интересно, как знать, кто кому чего сказал бы, к сожалению, часто на чужом языке? Никто не знает этого. Я думаю, это предложение, хоть я и написала его своими руками, не соответствует истине. Мне, например, нечего сказать перед лицом действующих лиц, которых я создаю, да ну их, эти речевые обороты, пусть оборачиваются, пока не начнут извиваться от боли или, может, от тесноты. Этот речевой нерв вам никогда не удастся вытянуть из меня без наркоза! Король не похож ни на кого, знакомого нам. Король всегда тот, с кем не познакомиться. Он может быть добросердечным, может быть уверенным в себе, а другие и без веры обойдутся. Они не могут себе её позволить, а мы не можем себе позволить и более дешёвые вещи. Тонкий человек в тёмном костюме, король, он всегда как картинка, — нет, в этом сравнении он не нуждается, пусть картинки будут хороши, как он, в семидесятые годы в парикмахерской этого местечка валялось много иллюстрированных журналов, где он был на картинках рядом со своей тоненькой женой из южных краёв. Славное местечко, чтобы возбудить воображение женщин, которые много о себе воображают, особенно когда сидят на этом стуле с белой мягкой обивкой и думают, что становятся от этого краше, и посеять в них тоску по розовым и петуниевым цветам. Зазнайкам можно навязать всё что угодно, этим тихим воображулям, которые взирают на других свысока, но втайне, когда совсем одни, не знают никакой меры, и их тела безмерно выходят из-под контроля, если кто-то подрезает их тонкие стволы, которыми они отчаянно цепляются за свои земельные участки. И приводит их в горизонтальное жизненное положение, которое они в любой момент могут потерять. Но они сами себя давно потеряли и больше не знают, кто они и сколько ещё у них в банке. Уже не так много, как раньше.

Жандарм в салоне-парикмахерской смотрелся бы ещё удивительнее, чем король, ну, разве что какая-нибудь клиентка неправильно припарковалась, тогда бы все взгляды обратились на неё и на её причёску-полуфабрикат. Жандарм был бы добр, но справедлив. Он договаривается о встрече и готовит сокрытие истины, чтобы за закрытыми шторами исполнить все тайные желания, даже те, которые невозможно удержать в тайне, которые докучают ему хуже назойливых собак, которых гонят, даже не кинув палку, за которой они побежали бы, вывалив языки, такие мокрые и неаппетитные, что с ними рядом и ложиться не хочется. Но на кону стоит господский дом и тихо говорит: иди! И он идёт. Если женщины не получают себе короля для ночного столика, на котором лежат яркие журнальчики, то, может, они заполучат государственное должностное лицо, которое всегда примут здесь за короля. Бумага стерпит. Король на фото слегка взвинчен и кучеряв. Я бы сказала, эта женщина свежезавита, но докучлива, если бы я посмела и если бы мне было позволено взирать на мои выдумки свысока. Жандармский отец мог бы жить ещё и сейчас, судя по его тогдашнему взору. Жизни всегда ходят парой, если не строем. Они стоят рядами, как дома, рядятся один под другой, но меня не зарядят. Жизни подходят одна другой, но они часто не подходят персоне, которой выданы как одежда. Они в основном бессобытийны, как будто слишком много жизней досталось всего нескольким персонам, каждой из которых и одной-то судьбы многовато, сосуд которой мы теперь осторожно изливаем, после того как открыли. Мать теперешнего жандарма, например, как мне чудится, всё ещё здесь, и не одна, а в нескольких вариантах, она похожа на большинство женщин, многих я знаю и могу предложить вам на выбор. Но я уже заранее знаю, что на выборах вы проголосуете за кого-нибудь другого, и хорошо ещё, если бюллетень окажется действительным. С каким восторгом она тогда разглядывала эти картинки, госпожа Яниш, с каким внутренним подъёмом — кстати, в той же самой парикмахерской на Главной площади, только кресла тогда были зелёные и более жёсткие. Потом госпожа Яниш даже купила себе этот журнал, чтобы в семье хоть что-то осталось. Это было, когда она ещё могла держаться прямо. Притворимся, как будто это было сегодня: вот она смотрит и смотрит, глаз не сводит, как будто король вместе с её мужем могут испариться ещё до того, как она успеет нагордиться ими, и всё это, пока её волосы накручивают на тонкие палочки, смазывают химическим составом и потом нагревают — отличное жаркое, пахнуть начинает задолго до готовности (и так при каждом мытье головы! Вся жизнь есть химия и соответственно воняет…), и она горделиво возвышается над своим платьем, жена жандарма, как будто оно из того же шёлка в горошек, что и платье королевы, и сшито не абы где, под причёской с начёсом, которую, пожалуйста, сделайте как у Её Величества на фото. Это, к сожалению, невозможно. Этого не можем даже мы, поэты. И достаётся на голову взыскательным людям какая-то мочалка из непроходимой химии. Тоже неплохо, сделано для вечности, если не поджечь, но всё равно не то, не то! Вечности это уже надоело, и она отдаёт задёшево назад, уже подержанное. Ничего не поделаешь. Эта королева многим женщинам того времени служила образцом для подражания — как раз в силу того, что была некрасива, как все мы. Но и некрасивая, она ухоженная и видная женщина, ничего не скажешь. Придраться не к чему. Если нет на счёте красоты, тем важнее одежда и парикмахер, чтобы хотя бы подражать красоте, пока не бросишься в этом новом платье на улицу и не угодишь там под паровой каток (гладильный). А часто надо и накинуть что-то сверху: имущество и дом. И незачем принимать ещё и гостей, которых приходится угощать собственным мясом, потому что ничего другого в доме нет. Я лично знаю пару-тройку вдов и предпенсионных одиноких, которым удалось продвинуться в их общественном проявлении гораздо дальше, чем для них предусматривалось. Но даже там их обскакали молодые. В последний момент. Я бью в гонг. Боинг! Время истекло. Всякое время когда-то истекает. Я это неоднократно повторяла и ещё буду неоднократно повторять, потому что это несправедливо, что время уходит, а я остаюсь. Оно длится ровно столько, сколько ты живёшь, то есть собственная жизнь — мера времени. Уже пошла другая, не твоя. Так что постарайся в течение собственной жизни решительно взять её за рога. Ведь ясно же и прозрачно, как бульон, который люди снова заварили сегодня за своими чисто намытыми окнами. Кто будет всё это расхлёбывать?

За обязанностями и докладами жандарма что-то ещё и сегодня таится — я пока не вижу ясно что, — когда он выволакивает из-за стола харчевни пьяного, бьёт, поверхностно осматривает свою жертву, поскольку внутренние кровоподтёки не видны, а потом вызывает «скорую помощь», поскольку жертва, разумеется, сама побила себя и свою головку, не очень-то способную держаться. Жертва молчит, потому что она без памяти, а если что и вспомнит, то кому пойдёт жаловаться? Главное — не убить невзначай, гласит неписаное правило, можно только голову вместе с ушами и жизненно важным носом и жизненно необходимым ртом засунуть в пластиковый мешок, что не очень способствует дыханию. Такова его природа. Засунутый может, если хочет, и перестать дышать, против этого мы ничего не имеем, пожалуйста, это его дело. В конце концов, это его жизнь. До районного городка доходят слухи о жестокости этого жандармского постового, но там только посмеиваются. Ничего не докажешь. Хотя умерщвление волнует, влечёт за собой чувство собственной значимости, которое позволяет полностью забыть себя, поскольку ты весь целиком набросился на другого человека. Спросите хоть одного убийцу, он вам не скажет! Что убивать позволительно, что, прежде всего, это можно, за это женщины считают тебя несравненным, потому что они не знают больше никого, кто в состоянии это сделать. Они так и вьются вокруг насильников, жандарм это знает, он однажды арестовывал такого, ему даже обуться не дали, после того как он пристрелил свою жену из пистолета и тяжело ранил сына-подростка. Но заполучить такое — такого — всё равно что в лотерею выиграть, пусть не главный приз, ведь в сельской местности люди повадливы убивать, они натренировались на животных, но втихую, есть дома, где поутру можно найти пять трупов — не знаешь, откуда и взялись. Ведь людям скучно, развлечений мало (осведомитель, получив информацию о том, что преступник имеет огнестрельное оружие и может им воспользоваться, тут же передаёт это инфернальное инфо дальше, он уже знает наших: преступник не лыком шит и стрелял среди прочих в спецподразделение жандармов «Кобра». А это нехорошо). В большинстве случаев убийца рано или поздно обезврежен и сидит в тюрьме, его семья выведена из игры, но убийца из-за этого не потерял в цене, вместе со своей измученной душой, которая у него теперь нараспашку. Так и есть, я вижу: несколько женщин уже пишут ему любовные письма. Те самые женщины, которые не раз и не два ревели перед дежурным пультом жандарма, пока он, нервничая, оттого что не хватает пальцев, печатал обстоятельства их дела. Некоторые преступники только плачут, всё время плачут, но раскаяния как не было, так и нет. Может быть, ему поможет раскаяться вот эта смотрительница дома, в маленькой квартирке которой этот преступник скоро, лет этак через пятнадцать, выйдя на волю, будет сидеть за столом. Он возьмётся за ум, обещает он ей, он разотрёт в порошок свою совесть, пока сок из неё не потечёт. Просто, мол, по глупости попался. Потом, во время суда, в последнем слове убийца всячески просит прощения у своей жертвы, но жертва давно зарыта в землю и не слышит его. Интересный был человек, было чему у него поучиться. У других можно поучиться только тому, что в озере Топлиц больше нет спрятанных там печатных пластин нацистов, и можно утонуть, если всё же попытаешься их искать. При этом вся территория вокруг озера огорожена как запретная зона. Занимается этим и жандармерия. С помощью подводной телекамеры можно, если повезёт, года через три-четыре найти там ещё несколько трупов. Как ту восемнадцатилетнюю школьницу — к сожалению, уже в виде скелета — в лесу или ту ученицу с предприятия, которой не было и шестнадцати, увы, на мелководье и потому ещё целую, в озере, в озере. Мы туда ещё наверняка вернёмся.

Жандарм никогда бы не стал просить прощения — зачем? Стройные, которые много работают над своей фигурой, каждый день что-то делают: карабкаются в горы или лезут дома на стену, оттого что один, конкретный, им не звонит. Жандарму даже делать ничего не нужно, на ловца и зверь бежит: каждый за рулём хоть раз да ошибается в одном: когда думает, что его никто не видит. Жандарму охотно покоряются женщины, которые уже давно с сожалением глядят вслед своему исчезнувшему образу, — его теперь, без спросу, взяли себе другие, более молодые, и носят без зазрения совести, как свой собственный. Мне тоже как-то раз было видение образа, я думаю, то была непорочная Дева Мария, но я-то, к сожалению, порочная. О горе мне, из-за этого я наехала на дорожный знак «Стоп», который простоял здесь добрых двадцать лет. Всё из-за того, что я оглянулась на соперницу. Каждая женщина может однажды забыться. Не так уж и много того, на что можно обратить внимание. Ни одному человеку нельзя давать волю и отпускать с поводка, будь то даже убийца. Почему женоубийцы так любимы женщинами? Потому что они специализируются на женщинах. Они томятся в тюрьме и в это время не могут томить других женщин. Но есть, конечно, и другие причины. В любом случае они безобидны лишь раз, убийцы. После того, как кто-то вывинтил из них взрыватель и поместил их на хранение. Теперь у них полно времени, чтобы подыскать себе подруг по переписке, которые вскоре и собственной персоной объявляются, потому что думают, что приглашены. Поведение сидящего преступника, который пока не может заниматься своей профессией, становится чистым развлечением — так ягнёнок любит позабавиться с волками. Слава богу, я не отвечаю за этих женщин. Но они отвечают за своих детей, которых убийца может в любое время погубить, когда захочет и когда сможет, потому что он фатально получил свободу. Лучше бы не получал. Но это было так прекрасно, так хорошо, как никогда! Я и эта женщина, мы клянёмся, он больше не будет. Он же не виноват, что снова получил площадку для игры в ножички, это ваша вина, господин тюремный священник, и ваша, госпожа начальница тюрьмы, и ваша, господин тюремный психиатр. Я никак не ожидала этого от полностью исправившегося убийцы! Он и всегда-то был исключением. На воле женщины уже не так хотят видеть убийцу. Соблазн был бы слишком велик. Хорошо, что человек снова в темнице. Тринадцатилетний подросток искал выключатель, кровавый след тянется по полу, где его больше двадцати раз ударили ножом. Но мать горше оплакивает преступника, чем своего мальчика, такие слёзы доставляют ей больше радости. Дети у неё, в конце концов, есть ещё, такие же, как этот, правда, других возрастов. Одним больше, одним меньше. А убийцу пристрелили при попытке к бегству, потому что в одной часовне он хотел убить ещё одну монахиню. Не в того попали, безутешно плачет женщина, которая его любила. Детей я могу нарожать, а где я возьму такого мужчину? Таких, как он, мало, тем он мне и нравился. Преобладает вера, что человека нужно запереть, чтоб он хотя бы из клетки кому-то оказал внимание. Теперь его не отпустят, отпустим лучше мы ему грехи. Но вернёмся к тем цветочкам-недотрогам, которые хотят, чтоб их сорвали, а судьба может устроить им это самое раннее через пятьдесят лет. Ну что уж такого, скажите, этот мужчина сделал? Семнадцать лет назад он порубил на кусочки ножом молодую учительницу, ну и что, учительниц много, а убийц мало, они очень редкая, пугливая дичь, правда, очень дикая. Не та, что ест из кормушки, робко озираясь, чтобы присмотреть себе следующую кормушку в лесу, у пруда или в подвале с тренажёрами. Чтобы доказать свою многолетнюю кротость, этот мужчина в тюрьме предпочитал носить дамские колготки, наверное, чтобы в будущем лучше вжиться в женщину, этот господин, который теперь мёртв. Если у него и есть приверженцы, которые в него верят и любят его, то это, к сожалению, я.

Женщины выглядывают из их душистой, мягко простиранной шерсти так, будто они бог весть что и пользуются у мужчин успехом; красиво гарнируя себя кофточками и платочками, они гарантируют успех, потчуя бесплатным удовольствием. Тогда как они не более чем десерт, если для него ещё останется место в желудке господина. Они не знают этого. Зачем же так закармливать убийцу? Я бы на их месте у стола не делала этого, я бы лучше купила себе собаку, животные хотя бы благодарны, благодарнее человека, которого мы знаем. Я не понимаю. Я думаю так: убийцы владеют нежным гипнозом, некоторые месяцами исследуют и анализируют своих будущих жертв. Они трудятся, закрепляя на них бетонные кольца, чтобы потом утопить их в ближайшей реке. Человек лишь вата, вакуум. Убийца, если ему повезёт, получит новое представление о сущности человека, в этом его преимущество перед нами, поэтами. Они песок, люди, их много, как песчинок на пляже. Ну, я не знаю… Только прикончишь одного, как набегают со всех сторон новые жертвы, даже из соседних стран (шлюхи есть в Вене, в Чехии, Бургенланде и Калифорнии, и везде их душат их собственным бельём. Господин У., мужчина, с которым я лично переписывалась по человеческим и политическим вопросам, устроил нечто подобное, когда увидел, что он единственный мужчина во всей округе, а женщины просто дрянь; ну, он расквитался с ними, обиженный их взглядами, за то, что они не аристократки, которые подошли бы ему больше. И откуда бы ему это знать? Во всяком случае, мою душу он не восхитил, в отличие от других душ, им восхищенных). И вот является ещё одна, я вряд ли смогу за ней последовать, она на двадцать лет старше, чем юный господин Л., это совсем другой случай, он завистник, ставший культуристом и создавший себе таким образом совершенно новое тело, в истинном смысле слова ставший другим; итак, господин Л., точно, он выстрелил из помпового ружья в лицо своему кузену, своей подруге и её маме, но их лица были им уже не нужны. Создать себе новое лицо господин Л. не смог, он только постарел, как все мы. Когда же это кончится? Да, так вот, и тут прибывает женщина из Германии, которая годится преступнику в матери, но предпочла бы быть его единственной возлюбленной, ведь есть не так уж много мест, где нет возможности сравнивать, и вот она нашла такое место. Это тюрьма строгого режима, для почти разрушенных правонарушителей. Так они представляют себе, женщины: наконец-то есть мужчина, который стоит того, чтобы поднять его до себя! Только бы после не уронить! А то от этого, боюсь, можно кости порушить. Первое время, конечно, их сокрушала способность преступника оставаться холодным. Как тоскуешь по редким мгновениям нежности, когда оболочка тает и внутри обнаруживается сладкая начинка из марципана и нуги: вкус взрывной, скажу я вам! Возьмите для пробы шарик конфеты «Моцарт», и вы почувствуете разницу. Зато эта материнская женщина, с которой молодому мужчине, сказать по правде, временами пресновато, до сих пор жива. Ей повезло, что он ещё сидит, и хорошо сидит. В принципе, эта женщина говорит только о себе одной, и тот один, кто её слушает, может, со своей стороны, больше ни с кем другим не говорить, кроме девяноста пяти других подруг по переписке, о которых эта женщина ничего не знает. Убийца хочет только одного: на волю, что не удивляет никого, кто знает преступника и женщин, которые его навещают. На воле он бы от них избавился. Лишь эта женщина, которая всё ещё говорит о себе, хочет проторить обратный путь, против давки у окошечка, и даже сюда, внутрь, за решётку, которая обозначает мир, если смотреть со стороны этого молодого дикаря, существа, которое поставлено на игру и всё равно продолжает играть, и не только смотреть, но, если возможно, даже потрогать руками и восхититься, как человеком, которого ещё никогда не видел, но всегда знал. Что это значит? Это значит, женщина становится волей. Место, которое не предусмотрено для неё, разве что она действительно была бы презентабельная. Она приехала из Боттропа и осела в Австрии, чтобы сыграть против более молодых женщин, для этого она всех бросила, даже родной город, где она была секретаршей шефа, город, который не согревал её жаркими взглядами. Это было последнее, что она бросила, и больше она в нас не попадёт. Клянусь, больше мы об этой женщине здесь не услышим! Она была примером ничего для никого. Так, теперь я с ней расквиталась, только сама не знаю за что. Заключённый снимает весь выигрыш. Они тянутся к нему, любимые женщины нашего господина, которого они сами себе отыскали (тогда как Господь, например, изначально был здесь). Хоть господин и младше на двадцать-тридцать лет, они просто штурмуют тюрьмы. Они форменным образом берут их на абордаж своими свежелакированными коготками, ломкими, как стеклянный стакан, если его сжать. Не потому, что решили быть лучшими и улучшить преступника, а чтобы стать для него, не имеющего выбора, вначале матерью, потом любимой, а потом — всем остальным. После более близкого знакомства. Естественно. Мать ведь вообще лучше всех (женщинам, кажется, это невдомёк, иначе почему они так упорно не хотят стать матерью). Хотя бы до тех пор, пока ей не отрезали голову и не выставили её в витрине её маленького бельевого бутика. До тех пор, пока на свете есть зеваки, они будут стоять перед витриной и верить в любовь, которая была бы ещё краше в этой кружевной комбинации, могу себе представить. И тут вдруг это! Посреди белья — отрезанная голова! У вас есть хотя бы предположения, почему матереубийцы так часто после этого отрезают головы? Ведь они могли бы вспарывать им животы и вырывать оттуда матки, из которых они, сыновья, появились на свет, чтобы наконец рассмотреть их как следует, а? Я не понимаю. Они могли бы удовлетвориться умерщвлением, но ведь берут на себя лишнюю работу отрезания головы, как Саломея, которой, правда, не пришлось марать руки самой. Порой они даже засовывают эту Горгону в измельчитель для овощей, если он у них есть, что доказывает их недостаточную техническую одарённость. Они никогда не могли учиться, иначе бы знали это. Но стоп, назад к началу, ведь этот-то учился, изучал экономику (но о физике твёрдого тела понятия не имел!), между тем он опять, как я слышала, учится. К счастью, он снова здоров, после злодеяния прошёл год, как минимум. Но я так рада за него, что он опять на воле и может восстановиться (вплоть до того, что нашёл подругу, похожую на его маму) и узнать, как далеко может завести человека смелость. До газет! О, как было бы хорошо — зайти так далеко!

Да. Они возьмут убийц к себе домой, где те уже вскоре убьют детей женщины, хотя бы одного, мы уже говорили, мы, к сожалению, всегда всё говорили и ничего не таили за горой, что возвышается на две тысячи метров. Они делают такие вещи, убийцы, потому что не хотят начинать новую жизнь, а если и хотят, то в одиночку или с другими. Но не с теми, кто у них уже есть. Их души, может, и хотят стать людьми, но рассудок хочет чего-то другого, он хочет того же, чего хотим мы все, но не доверяем себе. Должно быть, мы все ненавидим телесную жизнь, но лишь этот жандарм среди прочих, кого я не знаю, ненавидит её по-настоящему. Но это не сразу заметишь, потому что иногда он и шутит, и смеётся, и поёт песни под гармошку.

Поскольку она никогда не приходит, ищешь её всюду, любовь, гонишься за ней и скоро сама превращаешься из охотницы в добычу. Ну, давайте, пустите и вы к себе в дом убийцу или для начала переписывайтесь с ним, чтобы предвкушение радости было сильнее; этого головореза с его дамскими колготками, которые он так любит носить, этого добра полно у вас в шкафу! Ах нет, не его, он ведь уже мёртв! Тринадцатилетний сын стал бы чуть позже онанировать в эти колготки, думает жандарм, который следит за ходом процесса по газетам и по телевидению; он хоть и слышал о таких сенсационных случаях, но самому не приходилось сталкиваться. Он облечён должностью, которая хорошо его облачает. Неплохо, фуражка, пистолет в кобуре. Супер. Загляденье. Вот выйдет злодей на волю, злорадно думает жандарм, уж он навешает пенделей этой женщине, которая стоит теперь перед жандармской пишущей машинкой и хлюпает носом из-за какого-то трактирного бандита, который на три недели упёк её в больницу, а она теперь вымаливает разрешение на свидание с ним. Никогда не стать ей героиней романа её мучителя! Не даст он ей написать этот роман. По крайней мере, не на моей пишущей машинке. Скоро начнут покупать компьютеры с гораздо большей памятью, о чём можно будет напомнить женщине, когда она опять заявится сюда с разбитой рожей. Хотя право возврата исключено. Роман своей жизни, опираясь больше на реальность, чем на выдумку, преступник напишет сам. Чтобы прославиться. Женщины хуже, хотя хуже некуда, они рано стареют и легко опускаются, пока на них не обратят внимание. Тогда они расцветают и расцветают улыбкой. За это (чтоб обратили внимание!) они сделают всё, они ради этого даже встанут на колени перед американским президентом и возьмут его член со всеми его тайными приметами, которые ни разу не показывали по телевизору, в рот. Кровать нам для этого не нужна, нужен только член туда, член суда, и осудит вся нация. То-то будет шуму, все взоры на меня! Я бы запросто выдержала! Таковы все убийцы, без преувеличения все: честолюбцы с болезненной страстью себя показать. Как только их отпускают на волю, они тут же идут к роялю, хоть и не умеют играть, просто для того, чтобы их слышали.

Мужчин надо задерживать и сажать под арест, чтобы оградить их от женщин, думает жандарм, который всё это знает или хотя бы слышал об этом в последнее время или где-то видел. Из этого он выведет своё учение. Мы ловим их, женщин, делаем вид, будто молимся на них, думает жандарм. Почему бы не наоборот? Почему бы им не поклоняться нам, в частности мне? Не так уж это и обременительно. Что уж такого. Я бы это тоже сумел, разве нет? Так, теперь жизнь действительно получит вызов, это больше не игра, и сам себя объявишь победителем. Надо хватать женщин, подходящих для этого, пока они не убиты, думает жандарм. Такт мы пошлём на все четыре стороны, такое женщины вообще не любят, они хотят, чтобы их брали жёстко, и для этого у нас хватит четырёхтактников, которые попадают к нам в сеть в великой дорожной битве между пешеходной зоной, спортивным парком и торговым центром или в рабочих предместьях, где некогда цветущая государственная промышленность валяется в пыли, пытаясь уползти, но не пускают путы, которые профсоюзы закрепили на её конце, препятствуя бегству капитала за границу. Безработным изо дня в день приходится попирать биржу. Бестактность, но не бездарность — вот всё, что нужно убийце. У нас это тоже есть, если присмотреться в зеркало! Пусть зеваки толпятся у места дорожно-транспортного происшествия, а жандарм перешагнёт через временное ограждение и — свободен. Тихо покоится озеро. Вот та, что замешана в аварии, у неё есть собственная квартира, и она тоже свободна, хоть и не в сексуальных делах. Свободу она, однако, не ценит и куда более склонна угодить в плен к мужчине и не отвечать за это. А вот — та, у которой вообще собственный дом на одну семью, хотя всей-то семьи — она одна. Сейчас она кричит, накричаться не может, так кричат только граждане, у которых давно не было подходящего слушателя для их крика. Ага. Она позволяет себе орать просто так. Раньше она была сдержанна и держала себя прилично. И вот началось. Это сердце требует чистосердечного признания, действительно ли имеется в виду только она одна, единственная, или у неё есть соперницы? Кому надо к жандарму, должен постучаться, но бывает, что коллеги дают ему от ворот поворот. Мы все более-менее поворотливы, но такого поворота событий не любим. Надобно знать тайну, как держать женщину в узде. Не обязательно быть врачом, чтобы вскрывать людей, но врачом было бы лучше, — открыть в брюхе змея, который нас всех когда-то искусил, Зло, где же ему ещё быть: мужчине приходится быть врачом, психиатром, хирургом и анестезиологом в одном лице. Даже если у него для этого ничего нет, кроме этого довольно длинного, сильного органа, скальпеля, который не станет долго юлить и ломаться, если ему хочется внутрь, ведь он не дрель. Используя дрель, не оглядываются в безлюдный переулок, не принесёт ли кого нелёгкая. Отвага растёт с аппетитом. Кричащая женщина рядом с её автомобилем, у которого крыша слегка поехала, внезапно умолкает и таращится на человека в форме, как будто впервые в жизни видит его живьём. Тушь потекла с ресниц по более чем пятидесятилетнему лицу, ну ничего. Лицо не должно переносить столько еды, иначе оно разбухает, но тоже ничего. Внизу, на низменном берегу озера, рядом с женщиной и жандармом тянется ландшафт, наряду с государственной трассой. Грязь оползня наконец убрали, и волосы тоже, которые оказались там непонятным образом, охапка волос, никто так и не понял, что они там делали. В конечном счёте неважно, кого или что хапаешь, главное — есть за что взяться, когда доходит до дела.

В некоторых домах горит свет, где живут вдовы и прочие одиночки. Их лица можно уподобить безлюдным залам, которые только и ждут, что кто-то включит свет, войдя, чтобы этого больше не пришлось делать им самим. Их органы гудят. Если надо, они готовы убить сами себя, лишь бы к ним наконец кто-то пришёл. Некоторых, к сожалению, преждевременно стряхивают с дерева жизни. Чтобы их страстные чувства не гибли вотще, они садятся в свои машины и едут куда глаза глядят, лишь бы с кем-нибудь познакомиться. Чтобы их сняли, как сливки. Кто-нибудь из дорожного движения или его блюстителей. Ехать не слишком медленно, но и не слишком быстро. Теперь только бы не допустить ошибки! Пятьдесят лет незапятнанности растратились — и глазом не успел моргнуть! Этого жандарма кто-то должен обогатить, иначе плохи его дела. Следует нежно, как гипнотизёру, рукоположить женщину ладонью на затылок или наложить руки на её шею, вот она уже вскидывает голову, как лошадь, вот она показывает зубы и становится такой взмыленной, что пена вырывается изо всех дыр. Никто не видит, как она фантазирует об исчезнувшей любви. Но всем видно, как она тоскует по новой, — а вот и она. Как хорошо, что я села в машину. Ах ты, японский автомобиль среднего класса, который видели на месте преступления! Язык вываливается из распахнутого рта, хочет сплестись с другим языком, сколько же можно? Губы ещё долго хотят оставаться на месте происшествия и длить обмен ласками, как в бульварных романах; обменять жестянку на золотые цепочки, кольца и браслеты, равно как и золото отдашь за железо, где же граница? Знает ли тело предел? Эта тоска: женщины, отчаявшиеся свидетельницы собственного состояния, оценивают расстояние, но сами уже не могут выбраться на сушу, чтобы попасть в более приятное состояние. Позднее замужество не исключено. Раньше они не могли отпустить себя, потому что были единственным, что у них было. Но тогда зачем всё так алчно раздаривать? Не могли дождаться, когда можно будет навязать себя целиком, отдать себя в чужие руки, не дожидаясь, когда ассистентка дрессировщика на телевидении проверит домик на прочность ограждения, а квартиру — на прочность оконной решётки (чтобы зверь не смог вырваться к нам), где они, люди, должны произвести посадку, по большей части жёсткую. Неважно, куда они угодят, на мягкое или на жёсткое, главное, что мы придём, послюним, у нас под рукой влажные салфетки, и стебель мы держим крепко, пока цветы зарождающейся симпатии снова не поникли головкой. Пока её не прорвало. Всё как всегда. Профилактика избавит от лечения, например раковой опухоли. Твёрдый шанс, властная поступь, пистолет, униформа, которая возвещает о прибытии повелителя, потому что она опережает его на калибр ровно девять миллиметров, и повиновение, которое он умеет вызвать в женщине. Странно, что другие никак не могут с этим справиться. Шторы с их перевязью и смазкой для скольжения (к сожалению, ему пора идти, ведь и лётчики всегда спускаются на землю) отлетят в сторону, шея вытянется, чтобы посмотреть ему вслед, как он, даже не оглянувшись, сворачивает в переулок у парфюмерного магазина. И это после того, как побывал в этой мерцающей розоватым и голубоватым внутренности, куда можно попасть лишь через тесный проход, но он через него пройдёт, он, единственный, так красиво задрапированный складками, чтобы взбодрить, но этого даже не понадобилось, как можно было заметить. Слушай, ты просто фантастическая, шептал он, прошло только три недели, этот шёпот над его угловатым подбородком, а рука внизу полистывала, перебирала, взбиралась вверх, поглаживала, пощипывала и похлопывала по плоти, просто классно. Неужто правда всё, что ты тогда почувствовала? Потом они уже не твёрдо в это верят, они снова алчут, как только внизу хлопнет дверь, и снова жаждут, чтобы потом, в покое, всё заново перевспоминать. Есть ли наличные деньги, украшения, ценные веши? Для мужчины это важнее, и ванна была бы сейчас кстати, размышляет жандарм, который запачкался и вообще хотел бы избавиться от запаха духов. Жена дома не ждёт и принюхиваться к мужу не станет, не посмеет. Этот мужчина принадлежит теперь мне одной, с ним я могу делать всё что хочу, думает жертва, пока ещё может думать. Пока она ещё в сознании. Другой мужчина тем временем уже мёртв, в нём повышенное содержание анафранила и ойглюколя, которые понижают уровень сахара и поднимают настроение, но ничего такого у него уже и в помине нет. Преступница была женского рода и прибегала к нечестным лечебным средствам. Спортсмену они ни к чему. Женщина, бывает, и без смерти как мёртвая, потому что не знает, когда и как ей двигаться в сексе. Убийца взгромождается на неё и правит куда глаза глядят, лихач, не меняя направления. Адский водитель, призрак. Он разъезжает с мёртвой на машине, он даже уселся на неё, вы только представьте себе! Он набил полную машину трупов, которые поднял, но предпочёл бы не поднимать шума, они так тихо спят под ним и позади него, не надо будить мёртвых! Убийца может пробудить чувство. Но сам он должен оставаться холодным. Скромничать ему нельзя.

Курт Яниш (мне всегда мучительно произносить имена, а вам? Это звучит так глупо, но как иначе обращаться к людям?), жандарм, пока ещё чувствует сочные цвета вокруг, просыпаясь по утрам, но они ни о чём ему не говорят. Однако его тут же тянет наружу, в палисадник, где цветут цветы, обещая нечто большее, а именно: женщину, которую можно взять цветами. Жандарм — любитель странствовать по местным горам и предгорьям, где можно жить и людям, хотя для них там мало места. Люди в обрамлении гор — что дитя в колыбели. Они любят селиться в долинах, ну, разве ещё на холмах, где летние домики будут отрезаны от мира, если сойдёт сель, и тогда все мечутся в панике и кидаются друг на друга, поскольку приезжие хотят общения. Сны жандарма похожи на горные тропы. Их много.

Отчего это мне вспомнилось: вчера Курту Янишу приснилась пара медведей, которые были когда-то молодыми, пожелтевшее фото зафиксировало их в молодости, они были предназначены для природного парка, в местах не столь отдалённых, но потом их предпочли поместить в медвежатник, и они продолжали долгие годы радовать приезжих, хоть и из-за решётки. Теперь оба медведя сдохли один за другим, после долгой тяжёлой болезни, в преклонных годах. О том, что время проходит, легко узнать по фотографиям, когда они желтеют и трескаются. Смерть крадётся по жизни незаметно, фотография весёлых медвежат перекроется старыми, усталыми зверями с облезлой шерстью. Ах, мягкие человеческие волосы, почему они так трогают меня? Их деревья растут в небо, но является жандарм и срезает их, если они грозят повредить провода, господин начальник оперативной группы. Так точно, мы тоже проводим оперативные вылазки в целях безопасности, и наши собаки недавно получили жёлтые покрывала-попоны для своих вылазок, чтобы их было видно издалека и чтобы они не покрыли невзначай и безнаказанно кого не следует, славные наши животинки с их чуткими носами. Доберманы часто болеют. Бельгийские овчарки повыносливее. Только бедные медведи теперь сдохли.

2

Вот карьер, стоячая вода, которая, как всякая вода, подолгу покоится под богоданным поверхностным давлением, тёмная и всё же ясная для нас как очевидная ценность. Ах, если бы эта вода ещё не была биологически изменённой! А так, к сожалению, озеро не тёмный драгоценный камень в оправе гор, которые иногда распускают свои нервы, водные расширенные вены гор, и швыряют вниз свои собственные напоённые под завязку склоны, а виной всему человек и его дела, да-да, оползень — это когда склоны сползают вниз по собственным бёдрам, как спадающие горные штаны, юзом ползут земные подошвы, эти напитанные соками зеленя, и не за что им зацепиться. Этой весной, увы, было много дождей. Размыло дороги, на которых стояли припаркованные машины, охах. Люди не могли выехать из мест своего отдыха и оказались в западне у местных жителей, которым приходилось взбираться на недосягаемую высоту их лучших манер, чтобы так долго выносить этих приезжих. Зимой они уже наловчились убивать лавинами — местные жители и их урождённый снег, триединый сын воды. (Ведь вода то и дело меняет форму.) Эта живая игра природы в мгновение ока улаживает все дела. Является целая бетонная стена из снега, этого излюбленного, но неброского (он просто валяется под ногами, коли уж выпал) спортивного инвентаря, который валит круглые сутки и никто, кроме спортсменов, не принимает это к сведению, разве что ещё те, кто не успел сменить летние шины на зимние. И этот снег вдруг становится как камень, как бетон, который мучается животом и поэтому должен опорожниться как следует, от всего освободиться. И нам приходится смотреть на это по телевизору, хотя куда больше мы интересуемся мини-футболом. Итак, озеро. Ему недостаёт одной решающей детали, а именно: жизни в нём. Форель гуляет в Мюрце, она избегает стоячей воды, но ещё до этого она умирает на удочке или от сбросов электростанций, если те слишком быстро открывают шлюзы, — я уже говорила об этом в другом месте. Механизм я понимаю не до конца, но рыбы от него гибнут сотнями. Раз-два и готово. В любом камне и в любом виде почвы есть подходящие углубления и впадины, к которым легко подходит вода, но её состав не подходит рыбам. Они бы давно уже рассказали о своих проблемах, если бы могли говорить.

Почему именно эта вода так уж опоена и чем таким, что опрокинулась? Надо очень долго снабжать воду нездоровой пищей, чтобы она стала такой жирной. Если мы начнём введение питательных веществ с десяти миллиграммов в год, но ежегодно будем поднимать содержание на два процента, то озеро получит нервный срыв, поскольку будет думать, что ему придётся переваривать всё больше, а оно уже и так давно пресыщено. Но мне в настоящий момент не видно, какую пищу оно получает, — и чем оно, собственно, подпитывается? Кто запустил тот круговорот, пока в нём что-то не поднялось и не потянулось, а потом восстало и пошло, даже не прибрав своё ложе? Я нигде не вижу подпитки для озера, здешние места вообще не годятся для экстенсивного сельского хозяйства, это скорее край экстенсивного использования свободного времени. Если что и следовало убивать, так свободное время, а не это озеро.

Вот уж упали вечерние тени на воды, прикорнувшие в своём ложе. Впадина образовалась не тектоникой, не вулканизмом, не эрозией или аккумуляцией, а просто кто-то взорвал почву под карьер, чтобы брать оттуда глину, а туда свозить мусор со строительства дороги, но потом решил по-другому, и котлован заполнили водой. Посмотрите, другие водоёмы производят даже ветер, это совершенное Ничто из воздуха; и лёд можно растопить, чтобы произвести воду. Эту же воду залили, но без цепочки питания, нет, её сюда не заложили (то есть потребители и производители внутри этого биоценоза не приходят в него и не выходят из него, они только стоят, вы же сами видите): вон стоят две-три гребные лодки, заплатить за их прокат вы можете в гостинице за трассой, там же вам выдадут и вёсла. И тогда вы получите возможность глянуть в воду, никто вам этого не запретит, но весь набор подводных видов и близко не лежал к упитанным рыбам, улиткам и микроорганизмам, этот гарнир лишь трава, трава да зелень, вы видите это невооружённым глазом, макрофиты, растительные организмы; если вы сунетесь туда, ваши голоса будут приглушённо пробиваться как сквозь парк живых растительных существ, языки листьев станут ласкать вас, как ветки деревьев, но я бы на вашем месте как следует подумала, прежде чем туда пускаться. Если вы не умеете плавать, то сперва сфотографируйтесь на прощанье. Итак, эта вода вообще не похожа на воду. Уже одно то, как она сомкнётся на вашей шее, если вы всё же захотите заняться водным спортом! Эта вода не так близка к природе, как вы. Даже если вы просто перегнётесь через борт, не коснувшись воды, у вас будет впечатление, что это скорее желе, жижа, нет, гуща, тонны и тонны водорослей; я спрашиваю себя, как же там происходит фотосинтез, если вода совершенно непроницаема для света? Смотрите; вон плавает сломанная ветка. Она уже наполовину затонула, как будто окаменела и слишком тяжела для воды, которая немилосердно тянет её вниз. Этих водорослей здесь, собственно, не должно быть — в более здоровых водах их бы и не было, во всяком случае в таких гигантских количествах. Может, виноват плохой климат? Кажется, что-то всплыло, необычное для молодости этого водоёма, вскарабкалось на поверхность, и его химические свойства оказались свойственными гораздо более старым водам? Может, перекрытие не такое уж и непроницаемое, а? Может, из-за динамики глубинных грунтовых вод? Как, тут вообще нет никаких грунтовых вод? Что, просто влили сюда пресную жижу и потом убрали шланг?

На воде сейчас плавает лодка — как любовь в человеке: парит, не сдвигаясь с места и не выходя за пределы самой себя. А ведь из любого места можно уехать любым способом. Лодка нашла своих пассажиров и теперь скользит без плеска и брызг, уже ничему не приходится удивляться, ведь для этих вод привычна именно такая густая плотность, совсем другой удельный вес, не как у нормальной воды. Кажется почти, что она твёрдая, что было бы противоположностью воде, оттиском с оригинальной водной формы, но оригинал больше недоступен, — что я, собственно, хотела этим сказать? Неважно, лучше я этого не скажу, ведь мне понадобились бы для этого целые страницы, которых мне потом будет недоставать в жизни, а это её лучшие страницы. Итак, это вода, но с виду не похожа и на ощупь не такова. Если захочется поплавать, лучше поехать в Капеллу, там пруд, сама приветливость, скажу я вам, с мобильными домиками на берегу, с шумными ребятишками, которые на своих надувных крылышках просто на седьмом небе, повсюду радость открытий. Но купальный сезон пока не открылся, вода ещё холодная. Я сказала бы, озеро трудно открыть, к нему ещё надо пробраться, чтобы его обнаружить. Они никому не навязываются, эти чёрные помои, которые должны бы участвовать в круговороте воды в природе, но даже осадки, кажется, в нём не осели и не наделали брызг. Будто падали заторможенно, словно на губку. Не вода, а просто тёмная поверхность рядом с трассой, у самого объезда, проложенного вокруг посёлка, чтоб наконец-то, вот уже несколько лет, не надо было больше тормозить. Я торможу и из-за зверей, говорит эта машина, которая сама по себе ничего не может. Материал для дороги брали из земли, а взамен отдали ей дешёвую воду. Вам бы это совсем не понравилось. Представьте себе, у вас есть коридор, куда вы могли выставлять ненужные шкафы, и вдруг вам вместо него — полная ванна, которая погребает вас под своей мокрой полостью. Автобус с трассы заезжает в деревню, но дальше старая местная дорога неторопливо шествует пешком, а автобус разворачивается и опять на трассу. Можно хоть пятилетних ребятишек посылать в лавку одних, если они и попадут под колёса, так разве что детской коляски. А вот и автобусная остановка, грубо сколоченная будто из печатных пряников, наподобие лесных кормушек, чтобы не слишком выделяться из ландшафта, — мебель под открытым небом, но и не садовая: я бы не зашла так далеко, чтобы под любопытными взглядами соседей уютно там устроиться, подставив лицо солнцу. Домик со скамеечкой — скорее, служебная мебель, которой люди пользуются временно, главным образом учащиеся водительских курсов, профтехученики и старые люди, у которых нет машины, а надо поехать в какую-нибудь соседнюю деревню — в одну сторону до Марияцелль, в другую — до Мюрццушлага; я же из этой местности никуда не выбиралась целую вечность, она, как и я, сама неприметность, но и путы на ногах. Она повисла камнем у меня на шее — как я на любимом мужчине, если бы он у меня был и если б выпал подходящий случай.

Вопрос в том, как изобразить такой водный ландшафт, как у этого озера, толком не зная его языка. Я защищаюсь от невинности, с какой эта вода выступает на поверхность, и каждый остаётся при своём: она делает вид, что не может замутиться, но и меня ей не смутить. Это до ужаса застывшее, податливое Ничто, в которое погружаются вёрткие вёсла, однако, коснувшись поверхности, они тут же утрачивают свою расторопность, тяжелеют, страшась очередного погружения, а ведь оно могло бы продвинуть их дальше, так что я этого не понимаю. Они едва ворочаются в этом киселе, в этом желе, будто покрываясь гусиной кожей, они готовы остановиться и застрять в этом холодном водном пироге, торча в нём, как нож для торта, будто ведомый тяжёлой рукой невидимых, шумных крестьянских свадеб — женщин, разряженных в тонны нижних юбок, из-под которых того и гляди выглянут комковатые клубни стоп и пойдут раздавать пинки. Но даже они увязнут в густых зарослях камыша на берегу, и стопа в башмаке подломится, а зелёные деревья захотят смягчить её боль. Однако вода этого не допустит. Она не поведает вам ничего более приятного, чем я, можете готовиться к худшему! Почему именно вода была уготована этой выгребной яме? Даже эта вода тонет здесь сама в себе без единого вскрика. Эта вода не динамичный член движения природы, это абсолютно тихий и глупо остановившийся водоём.

По ту сторону дороги, на солнце, словно хорошенькими ручками заслонённая от всякого испуга, в баварской нарядной блузке герани гостиница с собственным садом, такая приветливая! Отсюда путь до озера кажется длиннее, чем он есть, это путь из света в темноту, в холод, в сырость, где каждый вдох стоит больших усилий, будто приходится его специально покупать; и детям почти всегда отвечают отказом на их просьбы покататься на лодке. Я бы сказала, и я это ещё не раз повторю, потому что вдруг под этим можно представить себе что-то вполне недвусмысленное: вода тёмно-зелёная до черноты, как максимум зелёная, как минимум чёрная. Колеблются волосы водорослей под её поверхностью, мёртвая чаща подбирается к самой воде, опоённая зельем зелёным трава льнёт к течению, которого не видно, поверхность лежит на виду, открытая, но не выказывает никакой откровенности. На противоположном от гостиницы берегу круто поднимается скалистый склон, молодые берёзки, лиственницы, ели и клёны на нём (без колышков для привязи, хотя было бы разумно привязать их там, чтобы вся эта жижа в один прекрасный день не сползла в воду, даже не ведая, что там её ожидает, — тупое и по большей части бессознательное, но злое, как всякая природа) не могут отражаться в озере. А почему, собственно, нет? Там просто всё время тень. Это озеро никогда не попадает в зону освещения солнцем, в этом его и туристов беда, но всё же деревья на горном берегу должны бы как-то отражаться. Почему же они этого не делают? Почему ленятся? В скале прорублена тропа, на которой часто можно видеть гуляющих. Они нас не достают, как в песне поётся: вперёд или назад или забыту быть. Это люди скромного достатка. Они не входят в мир богатых. Часто это семьи с маленькими детьми, с которыми в отеле не поселишься: они тут же снесут его. Но больше всего здесь пенсионеров, вечер жизни которых даёт им сполна насладиться всей телепрограммой, потому что им не надо вставать рано утром. Некоторые пансионы для приезжих здесь совсем недороги, еда хорошая и поступает из местных хозяйств, так точно, этот ландшафт энергично развивается, из него выжимают максимальную биоценность, чтобы не приходилось покупать выращенные на натуральных удобрениях фрукты и овощи, у которых навоз местной скотины уже из ушей течёт. На местную скотину, из своего хозяйства, тоже есть спрос, и забивают здесь максимум по шесть голов. Нет, не в футбол, а на местной маленькой бойне. Это не то что на больших бойнях, где десять поляков безжалостно набрасываются на живое, сокрушают его, потому что, по сравнению с их собственной жизнью, местные животные живут припеваючи, и вообще им что скотина, что человек. Лишь бы ещё раз нажраться, перед тем как взять в руки нож и под шкуру его, в мясо — хрясь! Есть ли у вас талант быть счастливым? Тогда ни в коем случае не растрачивайте его здесь!

Вот снова по этой узкой тропе идут два человека, нет, три, в походных брюках и горных ботинках на шипах, здесь можно пройти и на шпильках в случае чего, больших препятствий нет. Но всё же, экипировавшись подобающе для неотёсанных утёсов, получишь больше удовольствия, и стоит это не намного дороже. Это люди, которые и в гроб оделись бы удобно (чтобы можно было там не раз перевернуться), но всё-таки недорого для рая, чтобы их вообще туда пустили. Они поглядывают вниз на стоячее озеро, которое заглатывает солнце так, будто оно — пожизненная темница для солнца, и тёмная поверхность видится им похожей на ночную сельскую дорогу, где назначаются встречи. Другие предпочитают никого не встречать. Что я тоже могу понять, я сама принадлежу скорее к ним. Так, теперь люди снова ушли, потому что больше я их не вижу. Вода такая холодная, что, если извлечь её из ложа, мокрую, тут же и отшвырнёшь назад, даже не взглянув, чего поймал. Этой воде никогда не упасть на поверхность земли в виде осадков, уж она скорее осадит кого-нибудь как следует — из тех, кто уже неделю ждёт у моря погоды. Не вода, а чисто холод, в странной, аморфной форме. Будь вода проворнее, она бы выбралась отсюда самостоятельно. Глубина здесь не бог весть какая, но растения-силки, но падаль — просто затягивают на дно, которое я даже представить себе не хочу. Должно быть, неописуемо грязное, тёмное, холодное, безутешное, так сказать, место, на котором воды обморочны, но цепки, с частью своей памяти, которая не регулируется Альпийской конвенцией, призывающей нас не выгружать здесь вредные вещества, с частью, которая всегда начеку, — видимо, подстерегая своё собственное ужасное пробуждение. Я ни разу не видела на озере ни одной утки, — уж у них бы там вырвали жир из гузок, они бы только верещали, утаскиваемые под воду, так я себе представляю, потому что животных я люблю и не хочу, чтобы они имели печальный опыт. Ну, они и сами его не хотят. Они, как мне кажется, никогда не опустятся на эти воды, застывшие в ужасе оттого, что их вылили сюда, а не туда, на другую сторону дороги, где гостиница, куда достаёт солнце, но и там, солнечно или несолнечно, а холодает рано из-за того, что вокруг горы, и люди достают куртки и жилетки. Там утки уже лежат на тарелках. Маленький лодочный причал, но для чего он? Если тут никто даже не ходит вдоль берега. Ну, заранее этого не могли предвидеть, когда в служебном рвении заказывали лодки, раздавали вёсла и тренировали выносливость, когда списывали потери первых месяцев. Иногда здесь видно и слышно детей, но они внезапно смолкают и смотрят на воду, совсем не такую, как им обещали, — лицо, которое при ближайшем рассмотрении оказывается зловещей рожей, сеть, в которой запутаешься. Никаких ярких купальников, водных мячей, надувных зверей, надувных лодок; всем этим озеро не балуют, оно лишено разнообразия и потому не может его предложить. Оно не может облечься в шелестящий пенный пеньюар, поскольку эта металлическая вода не даёт себя ни взволновать, ни тронуть. Мне кажется, было бы слишком близоруко списывать всё на недостаток солнечного облучения, Уж во всяком случае в соляриях этого облучения полно, а люди от него не стали лучше. Чтобы улечься в блистающие гробы соляриев, туда идут лишь люди, которые сами хотят изменить цвет своей кожи. Втайне они догадываются, что всё равно останутся такими, какими созданы. Кто попадает в воду — нет, спасибо, как сказал бы громко и отчётливо Франц Фукс, бомбист и четырёхкратный цыганский убийца из Граллы, это в шестидесяти пяти километрах отсюда, тем самым избавив себя от долгого судебного процесса и использовав всё это время для наслаждения покоем в камере. Перекричать свои бомбы он не мог. Я так и так его не слышу, а теперь он ещё и мёртв. Он повесился. Эта вода напоена собой, это звучит парадоксально, но это правда, насколько что-то может быть правдой. Это, так сказать, дважды вода, и от этого она уже снова твёрдая, безнадёжно твёрдая для стихии, жаждущей знаний и желающей дальнейшего образования, хотя возможностей у неё для этого мало. Можно сделать себя больше, если постараться, но для этого нужно всё время оставаться на плаву, то есть стелиться горизонтально. Ватерпас, который не хочет стоять и замеряет только лежание, тоже это знает, — ох, теперь уж это не так, теперь им можно замерять и отвесное. Я думаю, эта вода кислая (но может быть и основной), потому что никто особенно не рвётся стать ей подходящим партнёром — в игре, в спорте и в удовольствиях. Она отвергнута и обиженно удаляется восвояси. Даже мать этой воды, поистине низкая, заново сооружённая стена задержания, если смотреть от меня, то справа, на которой ещё не выросли обычные побеги дикой берёзы, ивы, трава вперемешку с одуванчиками, дикий фенхель, мать-и-мачеха и борщевик (или это одно и то же?), лишь много раз постучавшись, может ступить в эту воду, в которой явно делаются страшные вещи и в форме упорных, неразрывных силковых и плёточных растений и водорослей уничтожается всякая другая жизнь. Лишь безжизненная жизнь здесь позволительна. Кто это там рвёт своими крыльями небо на части? Вот вам первые крупные кандидаты, вороны, они просто вездесущи, но на берегах этого водоёма их нет. Значит, и ничто другое здесь не выживет. Он — исполинская незначительность, кто ж это выдержит? Кто захочет быть замеченным в этакой среде? Может, в ней есть три тысячи различных сортов водных растений, но я их не знаю, это бурная, неуничтожимая жизнь, мне бы не хотелось считать её сорта, тогда бы мне пришлось над нею нагибаться, а то и вовсе спонтанно, необдуманно отдаваться этой воде, а такого я ещё не делала.

О, как красиво, солнце как раз пошло погулять на крутом берегу! Но так мало, что темнота, которой я тут же была наказана, показалась мне ещё темнее. На другой стороне озера на мгновение вспыхивают окна гостиницы, значит, около пяти часов — время, когда солнце, в это время года безобидное, как спящий младенец, решительно больше ничего не может, кроме как встать, расплатиться и начать покидать гостиничный сад — начало, которое тут же и покидает тебя. Большинство гостей и так сидят внутри, потому что снаружи ещё очень холодно. Нечто похожее происходит и на сельской дороге, которая тоже охотно, хоть и бегло, знакомится с шинами машин; они быстро приникают друг к другу, могли бы подружиться, но уже пора, пожалуйста, следующий, чтобы резина об неё потёрлась, облысела и отжила своё. Эти шины всегда оставляют от себя лишь дуновение, фук, или мёртвого, в том числе мёртвых животных: кошек, змей, ежей, зайцев, даже косуль и оленей, которые будут потом отброшены на обочину пира жизни, задавая, со своей стороны, пир для червей и муравьев. Солнце скоро скроется. Поднимется ветер. Вода в озере (кажется, одна только я остаюсь на месте, неутомимая в моём изобразительном раже!) от этого едва закурчавится, — где же они, грациозные волны, уж могли бы быть хоть чуть-чуть позаносчивей. Или они окаменели от страха? Смолкли сами перед собой, оттого что нет у них нежного, милого лица, которое они могли бы поднять, чтобы рассмотреть друг у друга и одобрить? О гостинице мне хотелось бы знать больше, а вот на кухню я не хотела бы заглядывать до того, как поем, а потом тем более. Экскурсанты всё ещё плетутся мимо неё, проезжают велосипедисты с таинственными, редкими металлами, из которых состоит их спортивный инвентарь, поблёскивают на солнце отражатели, а их задки не могут вызвать одобрительных желаний — слишком скоро, на наш взгляд, они снова скрываются. Что ещё? Там, напротив, дорога идёт к альпийским источникам (на велосипеде четверть часа, пешком — смотря как), дающим воду для венского водопровода, — достопримечательность, которая достойна того, чтобы посетить её, но вот приметить её больше нельзя. До забора источников это была красивая цель экскурсии, теперь вода, к сожалению, остаётся дома, а дом у неё построен, по мере её запросов, из камня и бетона — и, почём мне знать, из керамических труб? — и, как всё, что долго сидит дома, больше не интересно ни для какого примечания. Слышно, как она журчит, слышно, как она шумит или что уж там она делает, но больше нет ни игры света, ни бурной радости, ни радужной пыли, ни спешки по камушкам, ни кипящего извержения из земли, не сидеть нам на корточках, брызгаясь водой. Вода теперь по-настоящему схвачена, в трубе, и в городе она течёт в наши стаканы и кастрюли, так откуда же у меня берётся чувство чего-то неправедного? Каково бы мне пришлось, если бы мне пришлось вместо этого давиться грунтовой водой с питательными нитратами из Миттерндорфской низины!

Так. Семьи понемногу пускаются в обратный путь. Маленьких детей заталкивают в коляски, отряхивают руки, находят свои парковки и, шелестя гравием, снова покидают их, — живое, что и так-то с трудом удаётся удержать вместе, стремится окончательно разойтись. Те, кому нужно оставаться вместе, связываются в пучки, которые скоро снова растеребят, они ждут не дождутся этого, пары, прохожие, родственники сортируются и добровольно складываются в паззлы, где они разумно совмещаются с их часто весьма непривычными хобби. Плавание, теннис, лыжи, туризм. Они осматривали эту местность, а то и вовсе в ней живут и должны проделать лишь небольшой путь, в основном на велосипеде, чтобы вернуться домой. Но велосипеды аборигенов, обычаи которых состоят в том, что им вечно нужно что-то, что уже есть у приезжих, эти колёсные козлы, совсем другие. Это предметы простые, без спортивных амбиций, куда уж им. А горные велосипеды и их весёлые владельцы в их смешных нарядах неразъединимы, как пальцы одной руки. Их много, они только мелькают; нам, стоящим, они говорят «прощай» ещё до того, как нас увидели. Что же делать здешним, если они уже искали эти вещи в торговом центре районного города, сначала среди распродаж? Ведь дети деревенских живьём вырежут из своих родителей смелые имитации гоночных велосипедов и будут за это (чаще, чем городские дети) биты, потому что так много на них потрачено. Тела на взрослых велосипедах образцово упакованы, часто даже в национальное, баварское, чистое, хотя всё чаще видишь на телах горцев шорты и спортивные куртки. Недостойное время, куда ты гонишь твоих жителей, к чему ты их подгоняешь, если им некуда поехать? Но не обманывайтесь, хоть я то и дело пробую провести какой-нибудь обман, чтобы упростить себе дело, многие уезжают далеко, в такие края, где я, например, никогда не была. Но я вообще пока что нигде не была, не потому, что там меня могут опутать какие-то грехи, а потому, что грешить лучше дома, где Бог даже о грозе предупредит меня заранее по телевизору, медленно, чтобы можно было записать, по грехам ли кара. Грехи наши тяжкие, зачем же ещё и сюрпризы.

Итак, дети будут увешаны добычей, которую им навязали их родственники или они сами выпросили. А когда у кого-то на них зла не хватает, их рёв доносится аж до озера, но не дальше, озеро — это предел. Оно заглатывает всё. Это я уже говорила, но это продолжает назойливым образом занимать меня: обычно дети любят собираться у воды, они там плещутся, ищут камешки и кидаются ими друг в друга, брызгаются, карабкаются на надувные матрацы или надувных животных и зачарованно смотрят вдаль, где такие животные нет-нет да и канут в воду беззвучно, или куда лодки убегают от них в последний путь, чтобы заняться гимнастикой на волнах. Они выклянчивают деньги для катания на лодке, дети, лучше всего на педальной, она абсолютно никогда не переворачивается, здесь таких три, но вид у них совсем заброшенный. На дне болотится немного стоячей воды, мутной, грязной, и как она попала внутрь? Для течи её маловато, для баловства водных озорников — многовато. Лодки однозначно запущены, мне это ясно, но чего они ждут, если никто не хочет на них кататься? Наверное, скрип стоит, если нажать на педали этого, как его, ну, как в фисгармонии, только здесь не органные мехи, а вид лопастного гребного колеса из пластика, — итак, если эти штуки привести в действие, лодка задёргается и рывками двинется вперёд, хоть бы смазали разок эту балясину! Там есть даже руль, как у скутера, с которым могло бы не повезти. Как уже случалось со знаменитыми на весь мир людьми, мужьями, отцами. Младших братьев можно припугнуть, садясь в неё и отплывая, мол, лодка сейчас непременно затонет, потому что долго ей на воде не продержаться, но я-то хоть умею плавать, а ты пока нет, вот. Такие речи вести можно, но здесь их никто не ведёт, это было бы лишним. Не говорят о вещах, которые обычно принимаются только в письменном виде, поскольку здешние люди записаны у жизни не на очень хорошем счету. Если давать им в кредит, так только по записи. Дети в общественном саду, правда, напрямик топают к горкам и качелям, откуда можно катапультироваться прямо в навозную кучу — где роются куры и где огурцы и тыквы пока что сами от горшка два вершка, — если наловчиться и если родителям надо сперва посмотреть рекламу по телевизору, а потом запустить стиральную машину, но они всегда возвращаются очень скоро. Этих расплющенных экраном, ярких и вечно весёлых родителей, которые без конца стирают, они знают лучше, чем собственных, у которых на это совсем мало времени, но новые моющие средства и не требуют затрат времени, всё происходит в мгновение ока и по мановению руки. Телевизор тоже под рукой, он стоит в кухне-столовой. Может, родители только потому запрещали детям одним переходить трассу, чтоб они не попали на озеро? Нет, никаких шансов, я никак не могу чего-то постичь в этом великом озере, — ну, не такое уж оно и большое, скорее маленькое, по сравнению с Байкалом, который тоже уже не тот, что раньше. Родители могли бы пойти вместе с детьми, ведь не такие уж они жестокосердые, чтобы запретить детям кататься на лодке, это очень дёшево и даже ещё подешевело. Выход есть всегда, только у озера я лично выхода не вижу. Вида нет никакого. Поначалу все радовались, что теперь и у нас есть озеро, такое таинственное и красивое, это привлечёт сюда приезжих и окажет им гостеприимство, а некоторым последние почести, но потом озеро занемогло, и не могли ничего сделать. Почему бы не вылить туда проверенные добрые альгициды? Вдруг бы исчезли альги, водоросли, но тогда бы озеру пришлось переварить и гербициды, а у него и без того несварение желудка: водоём мертвее мёртвого. И искусственная вентиляция, если бы мы могли её себе позволить, привела бы лишь к временному успеху, потому что если бы озеро однажды задышало, оно уверовало бы в присутствие духа. Вода надменна, ничего не поделаешь. Поэтому пусть лучше будет неуравновешенным, да? Пусть уйдёт, хлопнув дверью, тогда мы могли бы рядом сделать новое, вот именно, прямо рядом, нет, лучше вон там, напротив. Как это будет? Многие будут против. Чуть дальше вверх по реке есть большая запруда для местной электростанции, но там ничего не выйдет. Там вода должна работать, у неё нет времени для игр и спорта. А ради удовольствия ведь не станем же мы проделывать взрывчаткой ещё одну дырку в мире, а?

Странно для водоёма сбивать людей с пути истинного, приковывая к себе почти невольное внимание, но ведь он любому мог преподнести любые неприятности — я имею в виду селевые потоки и наводнения, которые всю прошлую неделю гоняли по телевизору, а вот ещё обрушенный край дороги, после того как катастрофы, со своей стороны, преследовали целые деревни и парковки и вода чуть не дошла до одной гостиницы, в которой кровати терпеливо, почти бездоходно, ждали, раскрытые, словно сберкнижки, поскольку сезон был уже на носу. Так одно гонится за другим. Можно было бы, завидев воду, вспомнить и о спортивном разнообразии, можно было бы выйти из машины, достать с багажника на крыше сёрфинговую доску, и пошло дело. С дорогами и колёсами мы ведь делаем то же самое, мы орудуем своими спортивными снарядами, и природу это начинает понемногу нервировать, она берёт нас на прицел своего орудия, её палец уже дрожит на спусковом крючке, но, поскольку мы двигаемся быстро, она надолго теряет нас из видоискателя. Наше счастье, но сваливать в итоге всегда приходится нам. Так, но теперь она нас, к сожалению, нашла, природа. Каждый уголок этой воды, каждое место на дне гор что-то покинуло и больше не находит дороги назад. Может, что-то было выброшено из железосодержащих красных скал Штирии, которые не хотели снова наполняться, а хотели хоть раз насладиться перспективой, но если уж наполняться, то не водой, а пусть бы вином или пивом, тогда было бы не так трагично! Сейчас мы как раз бурим новую дыру в другом месте, чтобы прорыть под всем Земмерингом туннель, но и там нас встречает вода, которая была здесь раньше нас и имеет преимущественные права по старшинству. Это не располагает нас остаться, и тут же находятся те, кто больше не хочет дыру. Вода в скале — будьте любезны, в следующий раз уберите это, Господь Бог! Лучше налейте воду в этот ковш, она нам пригодится! Природозащитники играют свои весёлые комические роли, но когда-то и они исчезнут с лица земли, под которой животные, с трудом — ведь у них такие маленькие ручки, — всё снова перероют.

Итак, от этой воды сюда не доносится ни милых или визгливых голосов, ни ругани отца семейства или причитаний задёрганной матери; шлепки оплеух были бы мне больше по сердцу, чем эти зловещие духи воды, эти глаза воды, которые вперяются в меня, эти губы воды, которые хотят меня заглотить, ну, уж это они слишком много хотят! Я вешу добрых шестьдесят кило.

Стемнело и стало ещё холоднее, оставшаяся с зимы, рассыпанная против гололёда на дороге мелкая крошка взлетает вверх, когда по ней кто-то проезжает, и никого бы не устроило остаться здесь, всем хочется в тепло кухонь и харчевен. Люди покидают волю и бегут, как в последнее убежище, в неволю своих семейств. Их ждут за столом; велосипеды, скейтборды и горные ботинки останутся за дверью или в подвале. В блаженном омертвении отцы семейств берут себе жаркое, последнее отчаянное средство, подкреплённое всемогущим дуплетом вина, которое снова должно вернуть их к жизни, — чудо, что они не теряют надежду. Природа, которая обходится с нами сурово, тоже делает перерыв. Так мы называем всё, что вынуждено остаться снаружи, и природа спекается в буханку из темноты, холода, горного ветра, горных потоков, камня и постоянства (да-да, растения, в определённом для каждого из них вегетативном подразделении, по ним можно часы сверять!) и пожирается нами и прочей скотиной. Успешный опытный образец природы, чего бы я в него ни приписала, заново пересочиняя всё, уже описанное, всё равно получится хорошо, да? Милости просим, входи, бесценное ты наше сравнение горного озера с бриллиантом в оправе гор, как хорошо я знаю тебя, укладывайся! — нет, только не на ноги мне! Земляничные склоны и плавучие эскадры рыб, заросли елового молодняка, у которого, к сожалению, уже отмирают нижние ветки — мутанты, созданные турагентствами, чтобы приезжие лучше видели грибы под ёлками, но и грибов там больше не просматривается, потому что земля задохнулась под полуметровой толщей иголок, как Саломея под щитами воинов. Тоже, пожалуй, неизгладимое впечатление, но мне бы это было нипочём. У озера мы сейчас не видим, потому что мы ведь не там, следующее: линия подпора, то есть где водная гладь переходит в коагулят, палки, поскольку для укрепления берега в почву ничего не вогнали, а наворотили из скал камня, набросали; отгородили всё это ширмой камыша, или он сам по себе постарался, этот странствующий лес, прикрывая глыбы своими зелёными карандашными телами. Что живёт под водой? Заглянем. Под водой больше нет ничего живого. И незачем выкидывать туда ещё больше мертвечины!

С испуганной миной, как будто во тьме он увидел ещё и конец света, стоит на берегу фигура (пол муж., 54 года), одиночная. Все прочие фигуры местности с головой ушли в порядке их личной видовой защиты в передачу «Австрия сегодня» или сразу предались сохранению вида, неважно, главное — они все по домам. Эта же фигура, мне кажется, до сих пор действовала целенаправленно, в отличие от природы, которая берёт что может и отдаёт что есть. Для неё что брать, что отдавать — всё едино. Фигура поставила себе целью на сей раз не видеть в лицо свои злодеяния, я вам это говорю, поскольку я уже всё об этой фигуре знаю. Ведь это самое лучшее в моей профессии. Мужчина завернул своё злодеяние, не очень тщательно, поскольку спешил, в зелёный полиэтилен, какой используют для прикрытия свежеразбитых ран на стройках, чтобы вода их не замочила, не испортила дорогой бетон, но полной герметичности плёнка не даёт. Но сейчас перед ней стоит скорее противоположная задача: вода, сюда, врывайся — не хочу. Пакет должен как можно скорее отяжелеть, совсем не так, как земля, которая должна быть пухом. Что касается цвета и формы, то по пакету не видно, что в нём содержится. Не то чтобы это было что-то большое, но и не маленькое. Итак, теперь вы знаете столько же, сколько и я, то есть всё, но исключительно благодаря мне: потому что это я навесила на этот пакет пару флажков, звонков, гудков и поворотников, так что теперь любому видно, что там внутри. Но как это написать другими словами в гордом и важном повествовании, перед которым ещё хотелось бы погарцевать и распустить хвост и перья на головном уборе, пока не подул ветер, против него уже ничего не попишешь. Пришлось на всякий случай описать всё это лучше, гораздо лучше, чем есть. Пакет тяжёлый. Мужчина тащит его с трудом. Вода должна, наконец, проделать над пакетиком свою разлагающую работу или вообще сделать всё, что она хочет, а это всегда только одно: пожирание, ну и на здоровье, мужчине это безразлично. Я думаю, он ничего не боится и ведёт себя так, будто хочет, прямо-таки жаждет, чтобы этот пакет был обнаружен как можно скорее. Тогда зачем он его вообще прячет? С таким же успехом он мог бы бросить его прямо у трассы. Нет. Современные тираны, которые давно завоевали право на самоопределение для себя и своих отбросов, неумолимо усердствуют в том, чтобы вываливать мусор именно там. Так, может, и хорошо, был бы достигнут эффект от противного, потому что ведь никто никогда ничего не убирает. И пакет мог бы проваляться там и три года. Нас это не колышет. Почему же мужчина не улыбается, полный радостных предвкушений? Ведь в полиэтилене, я уже говорила, хоть и излишне было это ещё раз подчёркивать, прехорошенькое тело, женское. Минутку, я гляну ещё раз, так и есть, это не мужчина, я подумала правильно. Женщина. Мужчина был бы тяжелее. Потребовался бы помощник и сильное, уверенное течение, которое унесло бы его с собой, после того как с ним разделались. Я знала лично одного убийцу, который утопил кого-то в настоящей реке вместе с кем-то другим. У мужчины, которого вы здесь видите, стоит член, всё ещё, он стоит почти всегда — супер! — почти как горнолыжник на вираже, когда его того и гляди вынесет центробежной силой, а он клонится в противоположную сторону, так и он у него встаёт до упора и не хочет сокращаться — что же мужчине с ним делать? Он уже и так сделал с ним всё что можно. Не помогло. Он даже пытался строить на нём, но этот фундамент, пожалуй, мог бы неожиданно рухнуть, и тогда бы, проваливаясь в подвал, пришлось бы хоть ненадолго заглянуть человеку в лицо вместо задницы, груди или ног. Зачем же тогда, спрашивается, он так долго искал своего спокойствия? Никто не должен видеть, как другой насмерть пугается себя самого. Сердца женщин часто бывают просторны, чтобы внутри них можно было и развернуться, если захочешь снова уехать, всё-таки ведь на машине, не пешком, это часто оказывается решающим в отношениях, а у старшего поколения в их газетных брачных объявлениях так даже обязательно прописывается, ведь в них уже не втрескаешься целиком, приходится, к сожалению, оставлять автомобиль снаружи, если вы не в лесу, там нужно припарковаться заранее; но едва этот мужчина дал себя восхитить такому сердцу, которое он искал, как уж снова он равнодушен, остыл, постоянно безразличный к лицам и событиям. Прекрасное не волнует его, потому что всё, что он находит красивым, должно быть непременно мёртвым. Как бы я могла над ним посмеяться, если бы захотела! Просто страшно. Этот человек смеётся редко. Бывает, глянет в зеркало — и не может себя вспомнить. Может, в наказание за то, что он так тоскует по материальному богатству, ему придётся сделать портрет самого себя. В своей жажде обладания он забывает себя, иногда совершенно внезапно, но никогда не забывает, чего хочет. Он отвечает, если спрашивают, правильно, даже интеллигентно, а иной раз и находчиво, потом любезно улыбается, вопрос в его мозгу даже зависает на какое-то время, чтобы он смог как следует разглядеть его или продумать ответ. Может быть, он как-нибудь проникнет даже в тайну вечного вопроса своей жены о вечных ценностях — жизнь или смерть, кухонная скамья или стулья, диван или кресла — ну, пожалуйста, Курт! Может, он наконец что-то на это скажет после стольких вопросов (ну нет у нас экскаватора выгрести старую кухонную мебель, это тоже денег стоит, дороже новой обойдётся!). Чтобы и его тёмная душа однажды, как наша после кино, где она под конец воспаряет, могла встать и немного размять ноги. Даже растения чувствуют больше, чем он, клянусь вам, они слышат, например, музыку, как написано в журнале, который жена этого мужчины, любительница цветоводства, принесла вчера в дом, — чистое расточительство. Он многое делает правильно, но кое-что неправильно, он спит, встаёт, большое дитя, которое ещё ничему не научилось, даже ребячеству, но ему ничего не дают ни истории, ни песни, в лучшем случае инструкции по применению, строительные планы и выписки из банковского счёта, которые показывают ему, что его деньги, к сожалению, недавно кончились и последние три квартплаты он задолжал. Я хоть и вижу, но пока ничего не скажу о его работе, которую он исполняет исправно, правда стоя одной ногой вне закона, что при его профессии практично (знакомишься с преступниками и преступниками на неполном рабочем дне) и вообще обычное дело. Ничего, что выходило бы за пределы повседневных обязанностей. Он есть то, что он есть, — нет, чего-то в нём нет. Ему для комплектности не хватает одного измерения — что на свете, помимо него, есть и другие люди. Это как если бы вы знали, который час, но не ведали, какой год, какой месяц, какой день, а ведь это величины, которые, хоть и вчуже, и против нашей воли, но держат в руках сроки нашей жизни. Мы просим обращаться с ними бережно. Это величины первостепенной важности, которые хоть и можно слегка приправить солью жизни, но горький привкус не устранить. Мужчина вполне нормальный, насколько я вижу, но он говорит как бы чревовещающим детским голосом и всегда обращаясь лишь к самому себе (тогда, ребёнком, он ещё что-то воспринимал, то были славные времена, всё было в порядке с роликами, с велосипедом, с мячом, со сладостями, стократно, такой баловень, прелестный ребёнок, не маленький господин Виноватый или Уродливый, как раз наоборот! Золотисто-белокурый. Золотой ребёнок, чтобы привыкнуть к неотвратимому, а именно: деньги правят миром), но запас слов которого весьма ограничен. Это неважно, ведь мужчина всегда знает, что он хочет сказать самому себе. Например, ну-ка подать сюда мой портрет, куда я его подевал, ах да, вот он: как будто вырезан из картона, и на него надо прикреплять его одежду, униформу, джинсы, красивый костюм для собственного погребения, выходной для выходных или для вечеринок жандармерии во время карнавала, тренировочный костюм для ничего, но никто не подумал о том, что надо бы прикрепить к нему и чувства или что любовь может прилежно строить глазки, может клеить вас, но пришить вас она уже не может, да? Или всё-таки может? Неужто они больше не раскроются, эти анютины глазки? Этому мужчине всегда тесно, неважно для чего. Ему нужно место, неважно где. Он не знает, на кого он мог бы что-нибудь потратить. Странно, что люди не выказывают к нему недоверия, напротив — зачастую они сразу выкладывают перед ним всю подноготную, может, потому, что они догадываются, что в противном случае он снова уйдёт, ещё до того как они разоблачатся, улягутся на софу и смогут показаться ему безо всего. Я поправлюсь: уж мечты у него есть, у этого мужчины, но он их всё равно пригвождает к одному или нескольким домам или частным квартирам, и потому они не всегда в свободном доступе. Ну, один дом, скорее домик, у него уже есть, жена привнесла его в брак в качестве приданого, поэтому он и сохраняет прилагающуюся к нему в нагрузку женщину, невзирая на плату, в которую она ему обходится. Ага, я вижу, другие дома в настоящий момент придвинулись чуть ближе к зоне его досягаемости; сын, например, платит за свой дом маленькое пожизненное содержание, меньшее, чем жизнь некой старушки, в настоящий момент из-за алкоголя почти умирающей с голоду. Это могло бы идти и само собой, вовсе без содержания. К счастью, человек смертен, а стены, в которые он заполз, остаются стоять и после него.

Но и совсем без жизненного тела не обойтись, как раз самые тленные, самые растленные цепляются за жизнь настырнее всего; этого мужчину ничто не остановит, он всегда хочет большего и ничего не отдаст назад, пусть хоть всё остановится. Вот он стоит, горный орёл, вернее, горный козёл (к сожалению, на горы у него остаётся всё меньше времени, они у него всё чаще оказываются на последнем месте. Кроме того, там нет мест для застройки, там одна пустошь, усыпанная камнями), стоит перед магазинами, в которых можно купить только самое дешёвое, перед гостиницей, в которой только противники алкоголя да спортсмены не пьют ничего, кроме фанты и фрукады, куда он потом, под столом, подливает шнапс (который он тоже никогда не оплачивает, потому что заглядывает сюда для их же авторитета). Мы имеем здесь дело с тем таинственным продолжением нас самих, которому выпадает всё, поскольку оно универсально, как сила тяготения; оно действует у автобусной остановки, где автомобилист никогда не воспользуется автобусом, а лучше кем-нибудь другим, оно действует в темноте, которую он проницает фонариком, но только в случае крайней необходимости. Ведь и батарейки чего-то стоят. И даже в темноте он здесь хорошо ориентируется, он знает здесь каждый камень, каждый ельник-питомник, на котором он сам ни к кому ничего не питает, он питается сам, восседая посреди накрытой, как стол, женщины.

Что это спускается с гор? Это снова они, альпинисты, туристы со своими или не своими жёнами. Но, конечно, спускаются они восвояси. Если кто попирает цветущий луг ногами, разве луг останется нетронутым? Уму непостижимо, сколько женщин развелось, особенно с тех пор, как они стали ездить на машинах не меньше, чем мужчины, и поэтому могут оказаться и в других местах, кроме дома. Их тянет и в город, и за город, в районный город и на сельскую дорогу, и то, что они такие разные, тоже уму непостижимо. И они снисходят к этому человеку, едва его завидев, повисают на канате, а он либо срезает их, либо нет, и вскоре они сияют под его руками, как полированная мебель. Так точно, и после этого они смазаны и ходят ходуном, как на шарнирах. Их было добрых пять штук за последних два года. Это не слишком много, я знаю, но ведь они требуют времени, потому что в наши дни им подавай качественное удовлетворение. Потискаться у стены дома, которая плохо оштукатурена, да ещё и отсырела, их уже не устраивает, этот дом ещё должен тебе принадлежать — зря, что ли, они столько лет берегли себя для того, единственного. Своим машинам они тоже ничего такого не позволяют. Чтобы они о кого-нибудь вытирали свои грязные шины или чтобы кто-нибудь вытирал о них. Машины тоже есть у многих женщин. Много машин есть у женщин. Выбирая машину своего любимого цвета или даже ожидая её на заказ, они, наверное, думают: такова будет оправа. Если млеешь, кровать уж тут как тут. Её покупают, вместе с ортопедическим матрацем, специально в расчёте на особого мужчину, который должен лежать там, где до него никто не лежал. И всё это знаешь уже наперёд, сразу, как только впервые поговоришь с ними на пыльной дороге, где предъявляешь ему свои права и документы на машину, этому совершенно дивному, своеобразному мужчине, какого ещё никогда не встречала, и уже знаешь наперёд: только он! И почему? — спрашивает продавщица из «Билла», с которой уже не раз случалось, коли уж живёшь здесь, в этих краях, переброситься словом, между зубной пастой, мылом и моющими средствами. Я не знаю. Таков ответ. Слегка приземистый, но мускулистый русый служака слывёт одиноким, и он не против такой славы. Мужчина, который прячет свои чувства под внешней грубоватостью, но может и маленькие слабости показать. Как это мило! Он без усилий преодолел все барьеры, которыми я отгораживалась до сих пор, говорит эта женщина продавщице «Билла», которая рассеянно кивает и мечтает скорее попасть домой. Но едва с тобой случится нечто чудесное, как тотчас — и в этом неудобство одинокой женщины — снова на километры всё завалено тревогами и подозрениями, как будто ты сама ландшафт, который безвольно ждёт того, кто накроет его в форме оползней, лавин и камнепадов. Ты лезешь в воду, не зная броду, вместо того чтобы быть водой, которая может странствовать куда угодно, но, к сожалению, с одним условием: только под гору! И ты предпочитаешь остаться дома, чтобы не пропустить телефонный звонок, либо не расстаёшься с телефоном, который умеет играть органную токкату ре минор Баха, которую ты ему вдолбила. Нужно только, чтобы кто-нибудь позвонил.

И вот у тебя начинаются чудеса, спускается ангел с небес и взмахом крыл сметает преграду, разделявшую двух людей, и вот оно, вот оно! — например, самое излюбленное, что вовсе не чудо, ведь человек будто специально создан для любви. Но это обманчиво, зачастую он только с виду такой. Напротив, Бог не благоволит к хорошим, они, хоть и любят и хотят остаться, расклеиваются даже ещё быстрее, чем мы с нашей нормальной безрадостной жизнью, и ты потом больше не узнаешь их, хороших-то, когда швы их половых органов расползутся и наружу вылезут опилки, которые раньше хотя бы придавали им какую-то форму. Даже дерево смягчилось бы от сострадания при таком событии, клей бы с него отвалился. Потому что никто этих нежных влюблённых, которые только и хотят, что забыться в любви, больше не соберёт заново и не укрепит их на сей раз фанерой снаружи, чтобы они, наконец, стояли самостоятельно и в этой позе продержались чуть подольше. Человек ведь никогда не остаётся прежним, час прошёл — и он уже другой. Смотрите, я покажу вам это: такое чудо случилось с той женщиной, и вон с той тоже, я думаю, а вон там целых пять, но всё же вон над той чудо поработало особенно, над этой, погружённой в себя, сдержанной, тихой, робкой, — узнали бы вы в ней ту женщину, которая когда-то специально переехала в деревню, потому что люди, которые были рядом с ней в большом городе, по её же собственному приглашению, обидели её, сами того, может, не желая и не зная? Эта женщина слишком хрупкая, она теперь сама перевязывает себе раненое сердце и мне заодно. А мужчина напротив неё тем временем целиком предался своей карьере любовника. Он уже хорошо продвинулся на этом пути, а именно туда, в маленькую кондитерскую, где его знают и куда он поэтому не любит ходить. Но на сей раз он не захотел противоречить провинциальному одиночеству женщины, отношения ещё слишком свежие, поэтому женщина достаточно взволнована, и он уступил её желанию: показаться на людях с мужчиной! Наконец-то! Это очень много ей даёт. И вот они сидят вместе. С этим человеком, опять же, ничего подобного никогда не случалось, ведь в чудесном замке, которым «Кроненцайтунг» ежедневно запирает наши мозги, он может почитать, куда это ведёт: любовь. В одной серии. До брака. До смерти. Жена жандарма читает целые серии книжек про любовь, от начала до конца. Мужчина утверждается в своей суровой профессии, которую можно исполнять с собакой и / или мотоциклом, — ведь собаку можно взять с собой только в машину или вообще не брать. Мужчина утверждается в здешнем климате, это до недавнего времени было исключительно мужским делом. Идёт ли дождь или снег или светит солнце — неважно, мужчины делают своё дело, стоит только пожаловаться этой или той женщине в отделение, к которому она приписана. Мужчина — дело другое, он по большей части вообще не знает, о чём она тут говорит, за этим столиком кофейни, беглянка, которая в городе так хорошо зарабатывала и всегда избегала связей и сближений из страха разочарования, как она говорит, уже хвастаясь этим, потому что её всегда только бросали и бросали, как камень на дороге. Так поётся в печальной каринтской песне, но дальше я не знаю слова. Надо узнать, а то скоро весь мир превратится в Каринтию, и тогда будут сурово наказывать тех, кто не знает эти красивые песни наизусть. Ну, и зачем же она приехала сюда, эта женщина, где она тоже никому не нужна? Она так нужна ему! Его не интересует, что она говорит. Его интересует, что у неё есть. Он мечтает открыть миллионершу, но нет, миллионами тут не пахнет, как ни прикинь: не сходится. Всё, что тебе нужно, только её собственность, но она пока пользуется ею сама, а это всё равно что изучать местную редкую альпийскую флору и фауну по книге, уютно устроившись на софе с бокалом вина. Нет, Курт, сегодня ты мне не нужен, сегодня я хочу побыть одна, но ты мне непременно звони. Если он не позвонит, у неё начнётся пожар на чердаке. Эта местность никогда не привлекла бы соответствующего внимания, не будь она так красива, а мы при ней. Никому бы до неё не было дела, кроме скромно одетых туристов, которых и так везде полно и на которых женщина, со своей стороны, посматривает свысока (есть среди туристов и такие, которые просто завалены одеждой, ни образа, ни подобия не знают, образно говоря). В весёлой душе мужчины, о чём он умалчивает, в принципе нет места для какой-нибудь женщины. А для дома есть, хотя он по природе своей намного больше: душа нараспашку, входи. Любовь уже наготове лежит на тарелке, сегодня она будет изображать сливочное масло. Это она ещё может. Женщина была бы куда миниатюрнее и сподручнее, чем дом, она могла бы это доказать, если бы жандарм к ней как следует присмотрелся, с головы до ног. Да и в доме, в конечном счёте, хватило бы места для его удали, для его горного велосипеда и для других его хобби, которые есть лишь пустая трата времени. Лучше бы он проводил время с ней, да, вы только взгляните: что дом, что жандарм, я бы их так описала, если бы была судебным исполнителем по описи имущества, пока меня не перебили. Дали в нём немного, но много удали, не в том смысле, что он удалён, а в том, что недалёк. Мебель сдвинута к стенам, чтобы его тело легче поддалось искушению предаться многократно, спасибо, опробованным движениям, от которых обстановка потерпит ущерба не больше, чем это необходимо. Ведь обстановку хочется, когда дойдёт до дела, получить вместе с домом целой и невредимой. Ну, максимум, проломится кровать. Вот стоит себе человек — глядь, ан это женщина. Видно, как она помавает руками, кричит, плачет, умоляет, почему он сегодня уходит так рано. Видно, она готова горы своротить, чтобы его совратить, вот она и вовсе становится на задние лапки. Она ему грозит. Странно, мы уж опять у неё дома. Только что она мирно сварила кофе, хотя мы перед тем выпили кофе в кафе и уже с интересом взяли след в делах нежности и доверия, которые нам были обещаны и за которые мы уже заплатили: два человека, которые друг друга на дух не выносят и всё же не отпускают друг друга. По разным причинам. Со временем они оперятся и упорхнут отсюда, потому что иначе им друг от друга не отвязаться. Хотя бы один из них должен уйти, чтобы другой смог остаться. Но к чему вся эта возня у плиты, если потом женщина выплеснет ему в лицо полную горячую чашку — она не понимает толком, зачем так жертвовать собой, если можно пожертвовать едой и напитками, для чего было всё это бурление и кипение ничего иного, как воды? Для чего бес в ребре? И теперь ей придётся самой же вытирать кофе и одной хлебать суп. Вообще, незачем было разбрасываться теми, кто ничего не сделал. После этой громкой сцены женщине, не избалованной, но хорошо воспитанной, можно сварить немного более твёрдой пищи, на сей раз что-нибудь экзотическое, с дольками ананаса и специями, которые специально привозят сюда с венского лакомого рынка Нашмаркт, — хочешь, Курт? — нет, он этого не знает и не хочет пробовать. Теперь он упражняет свою притягательность. Ну пожалуйста, съешь же хоть что-нибудь, а потом будет десерт, а потом мы рванём! Стоп, ей приходит в голову одна идея: этому человеку, который уже отверг её предложение и предпочитает потреблять свой обед в виде жареных колбасок с глазуньей дома, у мамы, она предложит его еду совершенно новым, небывалым способом. Он не сможет опомниться от счастья, подобно памятнику старины, который достоин воспоминаний, но вынужден ждать, когда про него вспомнят. И хотя она уже подаёт на стол, вы не думайте, ну, не так уж это и оригинально: просто накрыто с дорогим нижним бельём, которое она купила специально ради этого случая в городе у Пальмерс. Ну разве это не ослепительная идея для её ослепительного явления? Разве это не отдохновение для его глаз, которые на серых дорогах вынуждены смотреть на гораздо худшие вещи, часто перемешанные с кровью, убитые или раздавленные? Что я могу ещё сервировать? Её выход, который ей следовало попробовать уже давно, чтобы не вызвать у мужчины этот ужасный смех, который за ним не задержится, подействовал бы на него убедительно, если бы он захотел поверить своим глазам. Еду можно было бы, прислушавшись к его внутреннему голосу, ещё немного умаслить собственными соками на собственном теле, чтобы её можно было оттуда слизать. Ни на каком другом основании. О таком женщина и не мечтает, об этом она прочитала в каком-то рекламном листке, приложенном к покупке, и с тех пор она верит в силу воздействия своего тела, современная, уверенная в себе, экономически независимая достаточно, чтобы удовлетворить все свои телесные потребности (другим для этого приходится каждый день километрами наматывать сопли на кулак), неважно, что там перепало ей в рот, возможно, даже и кулак, о боже.