Свержение ига: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Среди московской знати выделялся великокняжеский брат Андрей Большой. У него был хмурый, неприязненный взор — воину, навыкшему сызмальства к честному мечу, вся эта огненная премудрость казалась дьявольским измышлением, заниматься которым пристало только чёрному люду. Поэтому никакого интереса к предстоящему зрелищу князь Андрей не испытывал. Стоявший рядом Борис Волоцкий выглядел ещё грознее: за неимением собственного он всегда довольствовался мнением брата, но выражал его более решительно.

Великий князь появился в то время, когда ожидание стало тяготить присутствующих. Он оглядел выстроенный наряд и махнул рукой. Прозвучали резкие звуки сопелей, и пушкари пришли в движение. Пушечная площадка опоясалась тремя дымными рядами фитилей, и грянул залп. Сооружения на противоположном берегу заколебались, как отражения в медленной волне, и рухнули, подняв огромное облако пыли. Когда оно рассеялось, берег зажелтел свежим глиняным отвалом. Толпа отозвалась удивлённым гулом: мгновенное разрушение крепостных стен было действительно впечатляющим. Между тем пушкари засуетились, готовясь к следующему залпу. Снова зазвучали сопели, призывая к тишине. Вышел толстый бирюч и стал читать по свитку. Читал невнятно, потому слышали его только ближние, остальные ловили обрывки слов и всё прочее домысливали сами:

   — Никак, сызнова за новгородцев речь? Опять чё натворили?

   — В латынянство хотели перекинуться, аль не слышал?

   — Ах, злодеи! И как только наша земля их держит?

   — Ничё, скоро перестанет. Великий князь порешил всех смутьянов казнить. Вишь, в лодку сажают.

   — Топить будут?

   — Дура, тута и курице не утопнуть...

Как бы то ни было, но десяток новгородских опальников были посажены в большую лодку, которую подняли на плечи двадцать татар, взятых в плен во время недавнего разбойного набега на южные рубежи Московского княжества. Ударами плетей их вместе с ношею погнали в воду. Толпа недоумевала. Лукомский, приметив среди опальников несколько лиц, за которые ходатайствовал польский король, бросился к князю Андрею за разъяснениями. Но тот и сам ничего не знал. И вдруг ему вспомнилось требование не в меру возгордившихся древлян, откликнувшихся на приглашение княгини Ольги, с мужем которой Игорем они так жестоко расправились: «Не едем на конях, ни на возах, ни пеши идём, но понесите нас в лодьях». И какой страшный конец был у этой легенды! Ольга приказала принести ладью с гордецами на свой двор и бросить её в глубокую яму, где и окончилось плаванье древлян. Дикая догадка мелькнула в голове Андрея: неужели Иван решил сегодня помянуть их прародительницу таким же способом?

С затаённым дыханием стал он следить за медленным перемещением лодки к противоположному берегу. Вот пленники уже ступили на него, что-то будет? И вдруг грянул новый залп. Страшно прозвучали предсмертные вопли несчастных. Толпа, не ожидавшая такого поворота, растерянно молчала. В повисшей тишине отчётливо слышались стоны тех, кому не посчастливилось умереть сразу. Грянул ещё один залп, и наконец всё стихло.

Откуда-то издалека, где собрался простой московский люд, раздался жалобный и протяжный бабий вой, в него стали вплетаться другие голоса, и вот уже вся толпа громко зашумела: кто испуганно, кто жалостливо, кто сердито.

   — Чур, чур! Огради нас от сатаны! — выкрикивал какой-то убогий, показывая в сторону пушек.

   — Московский князь посмеялся над нами, убив тех, за кого просил наш король! — завопил кто-то из окружения Лукомского, а тот и слова не мог сказать от душившей злобы.

«Как? — думал он. — Отвергнуть протянутую руку короля, чтобы упиваться кровавой местью!» Лукомский, как всегда, подозревал своих противников в самых низменных устремлениях. Но больше всего возмутила его решительность, с какой была выражена воля великого князя. Решительность, означавшая полный провал его миссии.

   — Поистине азиатская дикость, — только и нашлось, что сказать, и спутники Лукомского принялись на все голоса ужасаться свершившемуся. Потом они разнесут по разным странам слух о невиданной жестокости московитов, и охваченная кострами инквизиции Европа, колесующая и распинающая своих врагов, охотно поверит в этот слух и наградит Ивана III прозвищем «Грозный» за полвека до рождения его действительно кровожадного внука.

Великие князья Андрей и Борис слышали грубые поношения, но встать на защиту брата не захотели: у зависти, известно, слепые глаза, но длинные уши. И лишь крымский посол Яфар Бердей, с восхищением глядя на великого князя, благодарил Аллаха за то, что тот не дал совершить ему опрометчивого поступка и отъехать к польскому королю. Только верящий в свою силу правитель мог так грозно говорить со своим соседом, ибо рука, пускающая стрелу, всегда крепче той, которая держит щит. Бердей решил, что теперь будет терпеливо дожидаться встречи с московским государем, но долго ждать ему на этот раз не пришлось.

Большим приёмом крымского посланца не удостоили, хотя и вели по новым парадным палатам. С удивлением взирал Яфар Бердей на богатые покои, стены которых были обтянуты сукном и золочёной фландрской кожей; дивился невиданным доселе широким окнам, забранным разноцветным стекольем; косил завистливым глазом на сверкающую золотом посуду, заполнившую многочисленные поставцы, и на огромные ломбардские лари, в коих таилось несметное богатство. И когда после долгих переходов — а вели его вовсе не прямым путём — предстал он перед московским князем, вчерашним обладателем огнедышащих пушек и сегодняшним хозяином столь дивного дворца, то чуть не распростёрся ниц, только положение посланца крымского хана не позволило ему сделать это.

   — Мой господин и царь Джанибек жалует тебя, московского князя, и хочет держать в братстве, дружбе и любви, — невнятно пробормотал он положенные слова, но как не подходил их гордый смысл заискивающей улыбке, которая приклеилась к лицу Бердея.

   — Как здоровье твоего господина? — задал Иван Васильевич тоже положенный вопрос.

   — Аллах милостив: Джанибек здоров телом, хотя и скорбит душой. — Бердей с поклоном преподнёс свиток, увешанный ханскими печатями. — Тут сказано всё.

Великий князь протянул руку, и Бердей попытался вложить в неё ханское послание, но тот лишь вытянул указующий перст и кивнул головой думному дьяку: возьми, дескать, и читай.

Послание Джанибека стоило такого пренебрежения. Почти всё оно состояло из просьб прислать подарки для самого хана или его многочисленной родни. Требовались ковши и мечи, панцири и меха, жемчуг и «рыбий зуб». Только в самом конце припомнил хан, что кроме нужды в подарках есть у него и другие дела, поделился опасениями относительно немилости хана Ахмата, который не велит ему дружить с московским князем, пожаловался на непокорность своих подданных и заключил:

   — А прийдёт на меня истома и будет мой конь потен, то дал бы ты мне опочив в своей земле, как то должно быть между добрыми соседями.

Ничего неожиданного в просьбе крымского хана не было, и Иван Васильевич довольно усмехнулся.

   — Твой хан многое хочет, — сказал он после недолгого молчания, — но что я буду иметь от него взамен?

   — Дружбу! — тотчас откликнулся Бердей. — Наш народ, как сокол, не может жить без охоты, но если будет дружба, то она не позволит ему охотиться в подвластных тебе землях.

   — И мы сможем скрепить нашу дружбу особым договором?

Бердей помялся:

   — Пока жив нынешний правитель Большой Орды, такой договор вряд ли возможен. Ты должен понять моего господина.

«Хорош сокол, — подумал Иван Васильевич, — прикармливать его должен я, а летать он будет там, где сам захочет. Нет, не такой видится мне крымская птица. Может быть, и вправду подумать над тем, как потеснить Джанибека с крымского престола? Нынешнее затишье Большой Орды — предгрозовое, и в грядущей борьбе с Ахматом нужен более надёжный подручник. Однако ж до времени и этого отталкивать нельзя». Иван Васильевич приветливо улыбнулся и заговорил: