Свержение ига: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

   — Принеси вода! Быратка пьёт много-много. Што пьёт, то из себя льёт, весь уж вылился... Ай-ай-ай, што делать?

Когда Матвей вернулся, муллы уже не было. Мухтасиб, опасливо оглядываясь по сторонам, подвёл его к ложу и жалобно прошептал:

   — Помоги быратка. Висе дам: золото, кони, жёнки. Помоги быратка, а?

Матвей посмотрел на больного, тело которого содрогалось от очередного приступа рвоты. Кожа его была сухой, как сморщенный октябрьский лист, на запястьях рук выступили синюшные пятна.

   — Эта болезнь смертельна, и я бессилен перед нею, — тихо сказал он.

   — Вирешь! Дай сывой дурман, как мине давал. Пусть спит быратка, пока зыдаров не стал.

   — То зелье не поможет. Твой брат не доживёт до рассвета.

Мухтасиб взвыл и бросился к умирающему. Отчаяние его было удивительным: человек, погрязший во многих грехах и лишённый чувства милосердия даже к друзьям, воплощал сейчас искренние горе и скорбь. Он, должно быть, считал себя причастным к добродетелям своего праведного брата и с его потерей оказывался всецело во власти лжи, жестокости и порока. На какое-то мгновение Матвей даже проникся к нему участием.

   — Нужно покориться неизбежности, господин, и позаботиться о живых. Эта болезнь заразная, поэтому тело твоего брата и все его вещи нужно пожечь. Здесь, в юрте, находиться опасно, так что ты поостерегись. И не след пить из одной чаши с больным, — сказал он, заметив, что мухтасиб потянулся к принесённому кувшину.

Мухтасиб пристально посмотрел на Матвея. Неожиданно его круглое лицо стало наливаться кровью.

   — Я понял тибя, хитрый урус! — гневно сказал он. — Ты хотел дать мине месть и не сытал делать лишоб мой быратка. Ты хотел замест пошетный похорона пожечь мой быратка, как кизяк. Я висе понял, но так не будет. Ты сам будешь в этот юрта. Ты сам будешь делать лишоб. И если мой быратка помрёт, ты... ты... выпьешь висё, што вылилось с него. — Он указал на стоявший у ложа большой медный таз.

Мухтасиб вышел, оставив Матвея под присмотром старого слуги. По тому вниманию, с каким тот следил за каждым движением больного, можно было заключить, что умирающий находится в добрых и заботливых руках. Матвей несколько раз поймал на себе настороженные взгляды слуги, ему даже показалось, что тот хочет заговорить с ним, но он досадливо отвернулся. «С этим народом лучше держать язык за зубами — они любят иначить сказанное», — подумал он, уселся у входа и неожиданно сам для себя задремал. Разбудил его крепкий толчок. Матвей открыл глаза и увидел перед собой Семёна. Приведший его слуга о чём-то просил, молитвенно складывая руки.

   — Старик просит тебя по-цестному сказать, как плох его хозяин.

   — Плох, очень плох! — Матвей поднялся и поглядел на больного. — До утра не дотянет.

Услышав ответ, слуга словно окаменел, его скорбь выдавали лишь наполнившиеся слезами глаза.

   — Ишь как переживает! — покачал головой Семён. — Он, говорит, сызмальства к нему приставлен и всю жизнь вместях прожил.

Матвей пожал плечами:

   — Скажи, что его хозяину уготован мусульманский рай, а похоронить его собираются со всеми почестями, по старому монгольскому обычаю. Может, это будет ему утешением?

Однако старик обхватил голову руками и зарыдал в голос. Он упал на колени перед ложем и стал горячо молиться, потом подхватился и выскочил из юрты.

   — Не вышла твоя утешка, — сказал Семён. — Слыхал я про ихний старый обряд. Они вместях с покойником зарывают самого любимого слугу. Церез полдня разрывают могилу, вымают его, дают отдышаться и сызнова зарывают. Опосля есцо вымают и зарывают сызнова. А уж коли на третий раз не задохнётся, дают награду и отпущают на волю.

   — Для чего ж такое?

   — Дык вить думают, что коли в одной могилке полежат, то рабу все грехи покойницкие перейдут. Известно, дикари...

   — Постой-ка, — встрепенулся Матвей, — ежели старик не дурак, то ему самое время пятки салом мазать и бежать. Ну-ка глянь, где он.

Вокруг юрты было пустынно. Весь татарский стан спал крепким предутренним сном.

   — Тихо... — доложил вернувшийся Семён. — И нам бы бець нужно. Схоронимся где-сь, а там Бог милостив, не выдаст поганцам.

   — И то верно, — задумчиво проговорил Матвей, — только схорониться всегда успеем. Наших надобно упредить, что басурманцы к приступу готовятся...

По вражескому стану, кое-где озарённому сторожевыми кострами, неслышно заскользили две тени. Им повезло: утомлённые быстрым переходом, все вокруг спали беспробудным сном. Но времени оставалось мало — уже осветлился край ночного покрова, начали блекнуть звёзды, низины заполнялись белым туманом. Там, куда они двигались, туман становился всё гуще, время от времени они натыкались на пасущихся лошадей, и те, испуганно всхрапывая, шарахались в сторону. Взошло солнце, а реки ещё не было видно. И только когда его лучи стали разгонять туманные заводи, впереди заискрилась широкая гладь Оки. Там, на другом берегу, лежала родная, долгожданная земля, о которой так мечталось на чужбине. Но добраться до неё было нелегко — стремительно и широко несла здесь Ока свои воды. Они пошли вдоль берега, пытаясь отыскать что-нибудь, позволяющее продержаться на плаву, и неожиданно за извивом реки наткнулись на татарина, приведшего на водопой нескольких коней. Увидев перед собой двух грязных, измождённых оборванцев, тот дико вскричал и прытко побежал в сторону невысокого холма — там, должно быть, находились его товарищи.

Делать было нечего.

   — Лови коняку! — крикнул Семён и, схватив за гриву самую рослую лошадь, погнал её дальше в воду.

Через мгновение они уже плыли, держась за лошадиные хвосты. С отдалявшегося берега понеслись резкие, гортанные крики. В воздухе прошелестело несколько стрел. Одна из них воткнулась в холку Матвеевой лошади, та пронзительно заржала и закрутила головой. Другая угодила Семёну в плечо, и он перестал работать рукой.